В конце XX века генетики из Калифорнийского университета обнаружили, что вариант 7R гена DRD4, связанного с дофамином — нейромедиатором удовольствия и мотивации, — усиливает стремление к новизне и острым ощущениям. Людям с такой мутацией нужно чуть больше, чем чашка кофе, чтобы почувствовать всплеск дофамина.

Этот ген появился 50–60 тысяч лет назад — в период, когда Homo sapiens начал миграцию из Африки на другие континенты. Ученые предполагают: именно носители 7R шли первыми. И дело было не только в понятной необходимости, но и в любопытстве и жажде открытий, за которыми сегодня мы ходим к коучам и которые обсуждаем на сессиях психотерапевтов.

Можно ли узнать, есть у вас «ген авантюризма»? Технически — да. Некоторые лаборатории действительно предлагают тесты на вариант 7R гена DRD4 — например, Wanderlust Gene Test («Генетический тест на страсть к странствиям»). Однако в базовые панели он не входит. Многим и без анализа понятно: тянет их к переменам и приключениям или им ближе стабильность и предсказуемость. Обе жизненные стратегии нормальны и естественны для человека.

Но генетика — это не приговор и не инструкция по эксплуатации. Персональный профиль риска складывается из множества слоев: строения нервной системы, воспитания, личной истории, культурного контекста. Одни с детства впитывают «осторожность — это добродетель», а другие — «риск — путь к успеху».

Мозг, между тем, довольно быстро усваивает, что риск может быть выгодным. Особенно если первый опыт оказался успешным, пусть даже случайно. Тогда авантюрное поведение закрепляется как рабочая стратегия. Классическая ошибка выжившего: человек делает выводы из одного удачного случая, игнорируя сотни неудачных. Пациент с игровой зависимостью однажды сказал мне: «Первый крупный выигрыш был как удар молнии. С тех пор пытаюсь вернуться в тот момент».

Важны и особенности психики. Например, у людей с диагнозом СДВГ (синдром дефицита внимания и гиперактивности) наблюдается дефицит дофамина и норадреналина в зонах мозга, отвечающих за саморегуляцию. Им труднее концентрироваться, если нет необходимости принять вызов. При ПРЛ (пограничном расстройстве личности) риск может быть формой обезболивания. Импульсивные решения: внезапный переезд в другой город или страну, секс с незнакомцем или бездумные траты на маркетплейсах — становятся временным способом заглушить боль или внутренний хаос. Проблема в том, что такая «терапия» быстро теряет эффект, а неприятные последствия остаются.

Но даже если игнорировать генетику, диагнозы и когнитивные искажения, остается еще кое-что: культурная среда. Например, в Японии человек, готовый рисковать, воспринимается как сильный, хотя не вызывает особого восхищения — это не признак лидерства. Зато на Западе романтизация авантюризма идет в полный рост: стартапы, одиночные кругосветки, экстремальный спорт в возрасте 55+.

Не всякая авантюра, вызывающая прилив адреналина, — признак смелости. Психологи, карьерные консультанты и бизнес-коучи делят риск на два типа: конструктивный и деструктивный.

Конструктивный — шаг в сторону неопределенности, но с перспективой роста. Открыть свое дело. Переехать в страну мечты. Презентовать проект на конференции, где все умнее, опытнее и, конечно же, давно в списке Forbes.

Деструктивный риск — это скорее не про развитие, а про бегство. От скуки, от рутины, от себя. Букмекерские ставки, спонтанное увольнение ради новой жизни на Бали (без плана и накоплений), ночные гонки по Москве. Если конструктивный авантюризм питается смыслом, то деструктивный, как правило, идет ему наперекор.

Возьмем игровую зависимость — патологический гемблинг. Не просто «люблю рисковать», а диагностируемое психическое расстройство. Исследования показывают, что у игроманов наблюдается высокая импульсивность, неконтролируемая жажда острых ощущений, искаженное восприятие последствий. Долги, подделка документов, обман близких, продажа имущества — все ради еще одной попытки отыграться и выжить в замкнутом сценарии.

Или аферизм как стратегия. Люди с чертами темной триады — психопатии, нарциссизма и макиавеллизма — идут на риск не ради поиска себя, а ради власти. Их цель — нарушать правила, чтобы выигрывать. Часто обаятельные и социально успешные, они добиваются своего через манипуляции и провокации. Нередко это заканчивается крахом — потерей доверия, репутации, а порой и свободы.

Вернемся к конструктивному риску, который бизнес-культура возвела в культ. Существует почти канонический сюжет: «Я потерял все, а потом…», — и дальше идет история успеха. А что случилось с теми, кто тоже все потерял, но и после не взлетел? Эти рассказы почему-то не так популярны. Тем не менее исследования подтверждают интересную и обнадеживающую деталь: если рискованное решение сработало — это плюс к репутации и карьерному росту.

Решаясь на риск, одни действуют осознанно: оценивают шансы, просчитывают последствия, готовят план Б. Другие бросаются в неизвестность на эмоциях, подгоняемые азартом или желанием что-то доказать. Первые чаще становятся визионерами и лидерами. Вторые нередко оставляют после себя долговые обязательства и уголовные дела.

Стремление выходить за рамки важно не только в предпринимательстве. И художник, ломающий форму, и ученый, ставящий под сомнение устоявшиеся догмы, — все они выбирают путь без страховки. Практически за каждым великим открытием стоит шаг в неопределенность с угрозой потерять репутацию.

Пример из жизни: мой отец, академик РАН и нейрофизиолог Святослав Медведев, первым начал изучать «посмертную медитацию» в тибетских монастырях с научной точки зрения. До него этим интересовались лишь мистики и журналисты, и никто не рисковал подойти с позиции науки. Результат более пяти лет работы —публикация в Forensic Science International: Reports, описывающая уникальный феномен — необычно замедленное (до 38 дней!) разложение тела после смерти. Первое научное объяснение того, что долгое время считалось метафизикой. Здесь риск — это не прыжок с тарзанки, а настойчивое заглядывание в неизвестность.

На приемах у психотерапевта можно встретить две крайности. Один человек настолько боится перемен, что жизнь сужается до прокрустова ложа безопасности. Стабильность становится высшей ценностью, но вместе с тем исчезают впечатления, амбиции, желания. Работа с такими клиентами — мягкое сопровождение к небольшим, но значимым действиям-рискам. Не обязательно сразу менять все, иногда достаточно:

• обновить резюме и отправить отклик на первую вакансию;

• записаться на пробное занятие боксом или пилатесом;

• открыто поговорить с партнером о недавней обиде и/или том, что давно копилось.

Другой человек, наоборот, живет на адреналине, постоянно ищет новизну и толкает себя в спонтанные решения. Таким клиентам терапия помогает обрести тормоза: осознать триггеры своей импульсивности, научиться переждать волну азарта, прежде чем сорваться в очередную авантюру. Не для того, чтобы запретить себе рисковать, а чтобы риск из стихийной силы преобразовался в инструмент. Для этого используются следующие простые шаги:

• прежде чем рискнуть — позвонить другу;

• дать себе ночь на обдумывание;

• прокрутить картинку до конца — вспомнить, чем заканчивались похожие истории раньше.

Эволюционные экономисты говорят, что группе всегда нужны немного смельчаков — тех, кто пойдет первым, исследует, попробует, ошибется, откроет. Но если таких людей слишком много, начинается хаос. Так и в жизни одного человека — важен баланс. Можно оценить свой профиль поиска новизны в опроснике темперамента и характера по Клонингеру (TCI): высокие показатели требуют техник снижения, низкие — активации.

От дефицита азарта к здоровой мотивации

От избытка азарта к сбалансированному поведению

Риск — это не зло и не добродетель. Это просто способ взаимодействия с окружающим миром. Для кого-то он — путь к открытиям и новому опыту, а для кого-то — регулярный способ все испортить. Вопрос не в том, чтобы выключить тягу к риску, а в том, чтобы настроить ее на подходящую частоту.