Урбанист-практик Алексей Онацко — о любви к воде, от которой мы бежим

Я всегда мечтал, чтобы Васильевский остров снова стал тем, чем он был для Петра, — выставленным в залив глазом, который с прищуром смотрит за горизонт. Из этого отчасти и родилась концепция «Севкабель Порта» — бесконечной культурной набережной в международном масштабе, которая растит в себе искусство и креативный бизнес, постепенно заполняя огромное количество пустот вокруг, заваливая барьеры, делая весь остров, а за ним город, центром актуальной жизни. Не знаю, как бы это все выглядело в конечной фазе пространственного сдвига — думаю, круто…

Линия непрерывной набережной не случилась, «Севкабель» замер и требует перемен, стена к «Брусницыну» стоит, Морской вокзал ни во что не переродился. «Ленэкспо» в итоге будет застроен банальным жильем. От острова будто бы останутся только видовые точки с вкраплениями небольших культурных институций — Центр Курёхина, Вышка (ВШЭ) с башней, что-то, может, еще… Запад Васильевского снова откатывается в монументальный спальник. Только с приколами. И думаю, что со временем, если все останется так, он окончательно утратит свое потенциальное значение. Его подсыпают и подсыпают, выращивая вокруг броню из серых муравейников и песка, все дальше ограждая от морской линии.

Можно долго перечислять красивые проекты, которые не случились за последние годы, — Таврические оранжереи, Тучков Буян, перезапуск Гостиного Двора, новый Владимирский пассаж, «Ленфильм»… За минувшие четыре года мы разработали много глубоких концепций. Сегодня сложно представить, что в ближайшее время в городе появятся новые яркие проекты, которые будут отличаться от базового дома с квартирами или офисного центра с торговлей на первом этаже. Усложнять в Петербурге сегодня — это слишком дорого и слишком небезопасно для рядового инвестора. Никто не хочет рисковать. Проекты, которые родились с 2015 по 2020 год, живут, но особо не развиваются. Небольшие движения происходят на исторических заводах, но их сложно назвать комплексными и прорывными. Там без лишних хитростей повторяют предыдущий опыт. И потому они не будут сильными — старые концепции больше не работают.

Урбанистика, как я ее воспринимаю, очень похожа на режиссуру и сценографию. Задача — создать поле для игры, которое отзовется экономике, духу места, эстетике и всему, что мы можем себе представить, говоря о пространственных и социальных решениях.

Потом надо отойти и пустить на сцену жителей и гостей города, которые начинают использовать пространство так, как это у них получается. Смысл этого процесса — строить горизонтальные связи, в России с этим особенно тяжело, социальность — это не черта характера, а навык. Общество, которое пронизано тканью горизонтальных связей, — сильное и успешное. Город должен этому помогать, объединять разных людей, а не разделять.

До конца мы никогда не знаем, как в реальности будут пользоваться той или иной инфраструктурой или концепцией. Допустим, мы построили амфитеатр у воды, думая, что здесь будут наблюдать закаты, а там начинают ловить рыбу или, скажем, белье стирать. Такая психогеография. И это круто. При этом, если изначально не закладывать смыслы и не стремиться к максимальному качеству исполнения, то не будет ни рыбы, ни заката. Вернее, закат точно будет, но сам по себе.

Петербург сегодня, как мне кажется, отвергает титульную концепцию города на воде. Современная городская архитектурная мысль предполагает превращение города в нечто безликое, обычное. Шаг за шагом, год за годом, десятилетие за десятилетием мы теряем образ Северной Венеции. Вместо того чтобы впускать в себя воду, создавая новые каналы, заводи и водные артерии, как предполагала корневая концепция, мы все больше и больше его засыпаем.

Засыпали один канал, засыпали другой, подумали о том, чтобы засыпать Обводный. Бассейной улицы больше нет, а почему она была Бассейной, кто сейчас вспомнит? В итоге город превращается не в город у воды, а в город-крепость, который уходит от своей воды все дальше. И пресловутый намыв — яркий тому пример. Спустя 300 лет план Леблона берет реванш у Трезини.

Да, вода здесь — это угроза, но угроза экзистенциальная, красивая. Угроза, которая воспитывает дух горожан и объясняет смыслы туристам. Петербург — это не уютный Копенгаген с его спокойствием на баржах и не курортная Барселона. Да, вода здесь злая и вселяет страх и холод. Это не баг, а фича. Благодаря навыку противостоять стихии и умению с ней совладать у горожан формируется стержень и чувство собственного достоинства. Так воспитывается дух северного человека. И наша задача — делать инфраструктуру для переживания стихии, так как она дает ощущение подлинности.

Мы отгораживаемся от того, что является смыслом этого города. Это проблема на самом высоком уровне. Мы строим стены там, где надо строить ирригационную систему. Вот эту определяющую наше сознание воду мы постоянно устраняем, вместо того чтобы пускать ее дальше, делать частью идентичности новых районов.

Я не говорю о том, что надо раскопать все линии Васильевского острова вместе с улицами вокруг метро «Чернышевская». Я понимаю, что логика транспортных водных артерий в таком количестве сегодня неактуальна. И что у нас больше нет необходимости возить дрова и камень по каналам. Вода — это наша экзистенция, наш рок, если хотите. Она как была главной архитектурно-смысловой особенностью, так и должна ей оставаться. Эту мысль надо в себе воспитывать, и в эту сторону надо разворачиваться. Все это мы рискуем потерять от собственной безыдейности.

Откуда берутся эти каменные гетто-мешки по периметру? Девелоперы не видят концепции, их никто не регулирует и не направляет так. В сознании большей части администрации никакой городской стратегии, видения не существует. Город не воспринимается как нечто уникальное. Есть его музеефицированная часть — Петербург, которую постоянно подкрашивают и вылизывают. И есть Ленинград, который со всех сторон окружил Петербург. Ленинград строят как базовый продукт, который ничем не отличается от любого другого города. А мог бы.

Во времена, когда жила школа больших советских архитекторов, были попытки продолжать ансамбли, ширить крыло, выпрямляли Смоленку, думали о продлении линий, о навигационной системе, водных сосудах, зеленых поясах. Но, к сожалению, все было утрачено в угоду в том числе банальной коммерции, что на дистанции обнуляет потенциал.

Город не должен быть гладким и унифицированным. Он должен цеплять человека и проявлять свои особенности, создавать трение. Вот у тебя офисный центр, а рядом вдруг канал, баржа, ветер... Среда должна тереть людей разных сословий друг об друга, показывать свой характер, уникальность, вырабатывать электричество. Петербург — не курортный город. Его злость, неповторимый архетип — это то, почему мы такие. Быть петербуржцем — это выдумывать способы жить в месте, где жить невозможно. Петербург — город миражей и энтузиастов, преодолевающих все возможные не­удобства в своем стремлении к жизни.

Благодаря постоянному напряжению между комфортом и стихией здесь хорошо варятся концептуальные вещи. На стыке этих двух сущностей (комфорт и стихия) возникают новые изобретения и смыслы. Будь то атомные ледоколы или передовые рестораны, неважно.

Можно долго и упорно пытаться сделать из нашего города Сочи, но честная петербургская урбанистика не должна врать про «вечное лето». Она должна давать человеку возможность с комфортом переживать эту сырость и этот ветер. И их надо уважать и любить.