Молодая писательница Ольга Птицева уже завоевала любовь аудитории прозой на грани реализма, мистики и антиутопии. Ее персонажи живые и человечные, поэтому к их судьбам так легко подключаться и нырять в сюжет с головой. Новый роман «Радиус хрупкости» — о школьной любви, трудностях взросления, внутреннем одиночестве — прошит культурными кодами середины нулевых и оттого особенно атмосферен.

«Для меня это книга об истоках жестокости и озлобленности — и одновременно об истоках нежности и трепета: о том, как мы находим человека, к которому вдруг отчаянно хочется прикоснуться», — рассказывает Ольга.

Сеня складывала учебники в рюкзак. Один за другим. Чем старше класс, тем мрачнее обложки. Ромбы какие-то, суровые лица, острые треугольники. 

 

Что там по расписанию? Две математики — тесты-тесты. Вот тебе вопрос, вот варианты ответа. Брось кости, считалочку детскую вспомни про эники-беники-ели-вареники. Потом обществознание. Что ты знаешь о правовом устройстве государства, где выпало родиться? Цензура запрещена. Народ — главный носитель суверенитета. Ага. А потом русский, с ним проще, к нему и готовиться не надо, просто прислушаться к чуйке на запятые и суффиксы, всегда прокатывало, и тут прокатит. Географию с биологией можно в расчет не брать, отсидеть, не вникая даже.

 
И все. День пройден. Не так уж и сложно на самом-то деле.

— Ты все копаешься?

Это мама вышла из кухни в коридор. Сеня представила, как мама трогает пальцем горячие еще бигуди, раздражается, что они остывают так медленно, и решает поторопить хоть что-нибудь, например Сеню.

— Собираюсь уже!

В рюкзаке два отделения. Одно — для книг, второе — для тетрадей. Для каждого предмета тетрадь своя. Математика — тонкая в клетку, русский — в линейку, тоже тонкая. Для обществознания толстая тетрадь на спиральке. Для остального — сборная из блоков. В один боковой карман — пенал, зарядка от телефона, в другой — бутылка с водой. Тонкий плеер с мотком наушников в кармашек с молнией. Все.

— Тридцать минут до звонка!

Мама уже стояла в дверях комнаты. Сеня оглянулась через плечо. На маме ночнушка и тапочки. Бигуди медленно остывали на голове.

— Почему вечером не собралась?

Ответить нечего. Вчера Сеня мучилась от неясной тревоги. Писала Гере, но та укатила на свиданку и все не отвечала и не отвечала. От этого неясная тревога Сени становилась только сильней. Да и было с чего тревожиться — из окна спальни виднелся школьный угол. Сеня старалась не смотреть на него, но смотрела. Кирпичная стена. Три этажа. Если высунуть голову из окна, то можно увидеть крыльцо и входные двери. Сеня трижды училась в таких школах, ничего примечательного. А вот восьмой класс она отходила в школу-бублик — выстроенные кругом корпуса, внутри крытое футбольное поле. Весь девятый класс пришлось ездить на муниципальном автобусе через пустыри в школу-тюрьму. Тюрьмой ее прозвали за узкие окна-бойницы, КПП с металлоискателем на входе и обязательные прогулки во время обеденной перемены. Остальные школы были почти идентичны.

 
Городки тоже походили друг на друга, как близнецы с парой родимых пятен и приобретенных инвалидностей, чтобы их можно было хоть как-то различать. То через центральную улицу тянулся прокисший ров, воняющий канализацией. То железнодорожные пути обрывались ржавой стрелкой прямо на школьном дворе. То вместо обещанного парка на площади возводили уродливую коробку ТЦ.

 
Если бы Сеню попросили написать гид по городам, где она успела пожить, то вся собранная опытным путем информация уместилась бы в одной фразе: ничего интересного, но спасибо, что спросили. Ну, может, еще: почтовое отделение обычно работает до пяти, продуктовый магазин — до девяти, на автобусной станции принимают оплату без сдачи.

— Ты домашку сделала?

Пока Сеня упаковывала в рюкзак контурные карты, мама напряженно топталась на пороге.

— Первый же день, какая домашка? — подумала Сеня и зачем-то повторила это вслух.

— Это у тебя первый! Нормальные люди уже две недели учатся...

Будто бы это Сеня затормозила с переездом. Сеня, а не мамина прошлая работа, косяк с билетами на службе отца и транспортная фирма, растерявшая их коробки.

— Я нагоню, — пообещала Сеня, оставляя оправдания при себе.

Маме и самой было лень препираться, да и бигуди уже остыли. Она осторожно пощупала их, быстро успокоилась и ушла в ванную, освобождая путь к двери. Сеня схватила плащ, скинула тапочки, перепрыгнула из них в ботинки. Ботинки были налиты приятной ликующей тяжестью. Сеня отвоевала их у мамы прошлой весной, но радость до сих пор не выветрилась.

— Какие-то они страшные.

— Мам, ты сказала, что я могу сама выбрать. Я выбрала.

— Девочки в таких не ходят.

— Мам, они из женского отдела, вот, смотри.

— Да что я, не вижу, что ли? Все равно грубые какие-то. Давай эти.

— Не хочу эти. У меня от каблуков ноги болят.

— Да что там за каблук... Зато стройнит.

— Мам, ты обещала.

— Да что за уродство, а? Может, тебя в мужском отделе одевать будем?

— Лида, а что ты против мужского отдела имеешь?

Это отец. Зашел на кухню, налил воды из чайника. Даже не посмотрел на них, но реплику произнес. Ее хватило.

— Ну, хочешь уродские, ходи в уродских. На вот деньги, покупай.

Плащ тоже стоило поменять, он стал узок в груди и плечах, застегивался на самую неловкую пуговицу, стягивал живот поясом. Сеня даже выбрала новый — размером побольше и длинный. Как мешок, скажет мама и поморщится. А переезд и без того был нервным, и Сеня решила отложить войну за обновку до следующего раза. Пока и ботинок достаточно. Что есть, тому и радуйся, говорила бабушка, а маленькая Сеня все запомнила. В детстве она была прилежной.