Его мама написала: «Как человек, которого пожирает / животное, которое в нем, / шкура? на нем / ловит его / Тихоня внутри, но и шкура — это тоже он, такой злобный, такой искренний. Я почти завидую». И Дженни говорит: «Ничего себе. Как интересно. Спасибо». И Дженни говорит: «Тихоня? Хочешь чем-нибудь поделиться? Сегодня только рисунок, и все, да?» И Дженни говорит: «Прости, я думала, это поможет». И Дженни говорит: «Ничего, иногда можно просто помолчать». И Дженни говорит: «Тихоня?»

Если бы кто-нибудь выглянул в окно, от него бы увидели только голову. «Потому что аха». Он ждет у изгороди и с минуту грызет кожу на пальцах, пока его грызут жгучие воспоминания, сплевывает кожу и кусочки ногтя во тьму.

...

Он выскакивает, вырываясь из глубокого сна в кроваво-рыжий сумрак своей детской, озаренной светом с лестничной площадки снаружи, и видит, как к нему по полу спальни медленно ползет красно-темное безликое животное, волоча за собой что-то безжизненное и комковатое, посапывает, поскрипывает и ползет, несет ему дохлятину, все ближе, кошмарный голодный пес или убийца-получеловек, но комната настоящая, и, чтобы убедиться, он ощупывает одеяло, касается своего лица, дергает себя за волосы, а потом с обреченным проворотом мысленных шестеренок страх превращается в разочарование, когда глаза и разум совпадают и помогают понять, что ночной зверь — это Йен, что сейчас сочельник, что это ему у изножья кровати очень аккуратно оставляют носок с подарками, что это шуршит упаковка пополам с тяжелым пыхтением, щелкающими суставами Йена, а заостренные уши у кровати — это маска Бэтмена, которую он и просил, торчит из туго набитого гигантского носка, и, конечно, во дворе до него уже доходили слухи и его давненько посещали сомнения, но теперь он пытается понять, почему так грустно наконец убедиться своими глазами — подарки-то хуже не стали, — но его удивляет, как шумит Йен, как плохо старается, портит магию Рождества, и Тихоня обиженно ложится обратно и ждет, когда Йен уйдет, но тот начинает ругаться своим напыщенным девчачьим голоском, и Тихоня снова садится в постели и смутно понимает, что Йен — это девушка, одетая во что-то старомодное, опять она, девушка в вязаном джемпере, и она распаковывает его носок и расшвыривает его подарки по комнате, пьет алкоголь из горла, и комната огромная, и плакатов его нет, а кровать — не у той стены, и он начинает улыбаться, потому что опять началось, непросыпание из одного сна в другой, он на десять лет старше и охренительно хорошо спит, видит сны в «Последнем шансе», а это — девушка, которая бормочет в стенах между его и Пола комнатами, и девушка злится, разбрасывает все его игрушки, потому что ей не нужен хлам шестилеток, эта странная хрень из будущего, она топчет машинки и фигурки, громко шумит, ей не нужна его зубная щетка Люка Скайуокера, не нужна его пачка носков «Асда» или «Пез» с черепашкой-ниндзя, она с силой швыряет игрушки через всю комнату, плющит ногами в кашу его мандарины, и мама с отчимом стоят на пороге и спрашивают: «Какого черта?», и Тихоня мигает, ни черта не видит, только слышит: «Ты что делаешь, мальчик, о боже, за что ты так с нами, маленькое ты испорченное чудовище», — и Аманда стучится в дверь, которая вдруг совсем рядом с его головой, спрашивает: «У тебя все хорошо, Тихоня? Я захожу, Тихоня, захожу на счет три, ты готов, раз, два, три», и Тихоня не открывает глаза, ждет, отчаянно пытается исчезнуть перед тем, как войдет Йен, мечтает заснуть, потому что если проснется, то все испортит, если проснется, то ему придется отвечать.