Художник и мастер татуировки Сергей Игнатьев манифестирует подлинность

Есть вещи, о которых не говорят в полный голос — их произносят шепотом. И чем тише звук, тем он подлиннее.

 

Вся наша беда случилась тогда, когда тайное перестало быть тайным, а подземные реки вывели в океан на всеобщее обозрение. Контркультура тем и ценна, что не хочет социализироваться, не стучится в официальные и медийные окна. Она варится глубинно, на кухнях, в подвалах, за закрытыми дверями — и лишь иногда, не в силах сдержать напор, выходит наружу.

 

Но как только в эту дверь просовывает нос крыса популяризации, как только в закрытый сундук залезают эмиссары с деньгами и славой — все мгновенно опошляется. Вампир, оказавшись на свету, перестает быть вампиром. Ему нечем питаться.

 

Контркультура — это киль корабля, подводная часть айсберга, без которой видимая сторона теряет равновесие. Официальная культура всегда питалась теневой, как город питается деревней. Но теперь деревни нет — одни супермаркеты.

 

Когда подполье 1980-х вышло на стадионы, когда «дворники» и «сторожа» стали культурными генералами, они превратились в собственную противоположность и начали имитировать самих себя молодых. На этом все кончилось. Большая подземная река распалась на ручейки междусобойчиков, а потом и те обмелели.

Чтобы что-то настоящее созрело, нужен контур, в который не войти постороннему. Доступ открывается кодами, мантрами, многослойным посвящением, а не через поисковый запрос в телефоне. То, что ты можешь забить в интернете и немедленно получить, — это информационный фастфуд.

 

Подлинное не высветится ни на одном экране. Оно не хочет быть освещенным. Оно передается из уст в уста, и в этом его неуязвимость. Раньше ты попадал на квартирник или закрытую выставку только через знакомых и пароли — теперь любой человек с улицы может зайти куда угодно, и вместе с ним заходит пустота.

 

Андеграунд перестал быть андеграундом именно в тот момент, когда перестал прятаться.

 

Я застал закат эпохи, когда по Невскому ходили настоящие городские сумасшедшие. Они были частью ландшафта, как шпили и каналы. Был Леня, который дирижировал палочкой под гимн Советского Союза, и пластинка с гимном всегда была при нем. Человек в тельняшке ростом метр пятьдесят, который играл на гитаре, не умея играть, и пел. Женщина с розовыми собаками, дамы под вуалью с черными зонтами, которым на вид было лет двести. Юра-саксофонист на Дворцовой, издававший звуки и утверждавший, что знает все. Это были не ряженые, а персонажи, которых породил сам город.

 

Ленинград диктовал людям форму существования, а не наоборот. Нигде я не видел столько сумасшедших, сколько в Ленинграде, — и это была какая-то уникальная, невоспроизводимая порода.

 

Потом пришли 1990-е — метеоритный дождь, через который мы летели на утлом корабле. Одни стали метеоритами и сгорели в атмосфере, других эти метеориты просто уничтожили. Третьи успели ухватиться за возможности — и сразу встретились с криминалом, иначе было невозможно. Я выбрал путь наблюдателя и, наверное, поэтому цел.

 

В 1990-е персонажи еще водились — например, в клубе «Там-там» на Васильевском, куда перекочевали самые живые силы из исчезнувшего рок-клуба. Там были настоящие панки, многие по-настоящему талантливые, и эта арена собирала невероятно ярких людей. Кто-то остался до сих пор — скажем, Фига для меня по-прежнему персонаж. Но большинство растворились. Персонажи долго не живут. Они слишком чувствительны, беззащитны, время их съедает, как песком. Они были обречены не пережить этот век — и не пережили.

 

Их уход совпал с наступлением другой эпохи. Раньше персонажей было много, ты встречал их в  разных кругах, сферах и направлениях. Они были со стержнем и очень органичными, чем и привлекали как магнит. И они не притворялись — это тоже дополняло целостную картину этого прекрасного почти зоо­парка. Потом стержень пропал. Шоколадные конфеты исчезли, осталась красивая упаковка без начинки.

 

Сейчас я хожу с факелом, как Диоген, ищу их — и не нахожу. Люди пытаются изображать персонажей, но персонаж — это то, что внутри, а не снаружи. Соцсети убили тайну, а вместе с ней и личность. Если бы некое инопланетное существо заглянуло в наши профили, оно решило бы, что Землю населяют сплошь бегуны, качки, йоги, риелторы, тарологи и сексологи. Все несут что-то в массы, но нести-то нечего — одна филькина грамота.

Искусство путают с ширпотребом, ширпотреб — с искусством, а по-настоящему талантливые люди тихо сидят по старым квартирам и получают за это не особо много. Но они настоящие и, к счастью, по сей день заглядывают ко мне в мастерскую — молодые и уже не очень.

 

Татуировка — это символ и обряд. Когда я начинал, в самые первые дни 1990-х, татуировка еще не была модой. Она была либо блатной, либо армейской, либо следствием детского безумия. В головах ржавым гвоздем сидел стереотип, что это исключительно криминальная история.

 

Ко мне приходили люди из другой среды — панки, музыканты, рейверы, рэперы. Те, кто жил внутри процесса, а не снаружи. Они были на ключевых историях, сами что-то создавали, были прогрессирующими людьми.

 

Информации тогда было мало, интернета не существовало — стилистику приходилось находить самому, чтобы она ни на что не была похожа. Это была не индустрия, а чистое искательство.

 

Я почти сразу стал делать то, что называю «старыми татуировками», — черно-белые, без цвета, графичные. С цветом работал мало, и ко мне подтягивались те, кому нужен был не просто рисунок на коже. Я быстро понял, что для меня татуировка — это не украшение. Ее исток не в художественной истории, а в  символической. Это знак, ритуал, наскальный сюжет, пришедший из древности. Не «красиво» и «некрасиво», а «важно» и «неважно».

 

Мне всегда нравилось придумывать не просто картинку, а ключ — завуалированный, чтобы он сочетался с человеком и раскрывался только посвященному. Сам обряд, само действие, сама знаковость — вот что имело значение. Поэтому я искал образы в архаике, в символах, которые старше любой художественной школы.

 

Петербургская тема, конечно, проступала. Я делал мосты — Ломоносовский, Петропавловку, кораблик Адмиралтейства, дом на Пяти углах, пушкинские сюжеты. Якорь — это вообще вечный петербургский знак. Это была не сувенирная открытка, а попытка зацепиться за миф города, вписать человека в его ландшафт.

 

Сейчас я жалею, что у меня не было тогда фотоаппарата. В 1990-х попадались татуировки, сделанные задолго до меня, — храбрые, просто немыслимые, выбивавшие все пробки. Какие-то лампочки, надписи, вещи, не поддающиеся классификации. Они были настолько живыми и абсурдными, что сейчас я даже не могу их вспомнить в деталях — только ощущение потерянного рая. Когда татуировка стала уходить во «что-то художественное», она превратилась в ерунду. Это как был священный огонь, а потом люди стали заталкивать его в зажигалку. Таинство исчезло, остался ширпотреб.

 

Обыватели всегда набивали примитив — оскалы тигров, ме�