Искусство путают с ширпотребом, ширпотреб — с искусством, а по-настоящему талантливые люди тихо сидят по старым квартирам и получают за это не особо много. Но они настоящие и, к счастью, по сей день заглядывают ко мне в мастерскую — молодые и уже не очень.
Татуировка — это символ и обряд. Когда я начинал, в самые первые дни 1990-х, татуировка еще не была модой. Она была либо блатной, либо армейской, либо следствием детского безумия. В головах ржавым гвоздем сидел стереотип, что это исключительно криминальная история.
Ко мне приходили люди из другой среды — панки, музыканты, рейверы, рэперы. Те, кто жил внутри процесса, а не снаружи. Они были на ключевых историях, сами что-то создавали, были прогрессирующими людьми.
Информации тогда было мало, интернета не существовало — стилистику приходилось находить самому, чтобы она ни на что не была похожа. Это была не индустрия, а чистое искательство.
Я почти сразу стал делать то, что называю «старыми татуировками», — черно-белые, без цвета, графичные. С цветом работал мало, и ко мне подтягивались те, кому нужен был не просто рисунок на коже. Я быстро понял, что для меня татуировка — это не украшение. Ее исток не в художественной истории, а в символической. Это знак, ритуал, наскальный сюжет, пришедший из древности. Не «красиво» и «некрасиво», а «важно» и «неважно».
Мне всегда нравилось придумывать не просто картинку, а ключ — завуалированный, чтобы он сочетался с человеком и раскрывался только посвященному. Сам обряд, само действие, сама знаковость — вот что имело значение. Поэтому я искал образы в архаике, в символах, которые старше любой художественной школы.
Петербургская тема, конечно, проступала. Я делал мосты — Ломоносовский, Петропавловку, кораблик Адмиралтейства, дом на Пяти углах, пушкинские сюжеты. Якорь — это вообще вечный петербургский знак. Это была не сувенирная открытка, а попытка зацепиться за миф города, вписать человека в его ландшафт.
Сейчас я жалею, что у меня не было тогда фотоаппарата. В 1990-х попадались татуировки, сделанные задолго до меня, — храбрые, просто немыслимые, выбивавшие все пробки. Какие-то лампочки, надписи, вещи, не поддающиеся классификации. Они были настолько живыми и абсурдными, что сейчас я даже не могу их вспомнить в деталях — только ощущение потерянного рая. Когда татуировка стала уходить во «что-то художественное», она превратилась в ерунду. Это как был священный огонь, а потом люди стали заталкивать его в зажигалку. Таинство исчезло, остался ширпотреб.
Обыватели всегда набивали примитив — оскалы тигров, медведей, агрессивную анималистику. Это было маркером. Злые татуировки делали те, кто персонажами не являлся. Сейчас добавилась другая крайность, люди набивают «летопись» — споткнулся о лужу, сделал каплю, порезался маникюрными ножницами... Это, может быть, даже лучше, чем просто украшательство, — хоть какая-то попытка нового ритуала, фиксация события.
Но все равно это бесконечно далеко от того, чем татуировка была для меня. Истинная татуировка — это когда ты не рассказываешь о себе все, а прячешь главное в изображении, оставляешь себе тайный ход. Сегодня ты видишь на улицах людей с забитыми лицами — внешних признаков стало больше, а внутренних меньше. Харизма истощилась.