Писатель Евгений Водолазкин: «Я ощущаю прилив интереса к литературе»

Сегодня мы с вами снимаем историю «Тайной комнаты» современного российского писателя. Скажите, а у вас есть такое особенное место? Что вы там храните?

Такой комнатой, скорее всего, является очередная книга, над которой я работаю. Закрывшись в ней, ныряешь в другие миры. Эту «жилплощадь» я меняю в среднем раз в три года — примерно столько времени я пишу роман. Что я там храню? Мои фантазии.

В своих произведениях вы часть повествования скрываете от читателя, создавая временные разрывы и разрушая линейность повествования. Это приглашение читателя к соавторству, когда он сам волен достроить литературный образ?

Да, пожалуй. Текст становится литературным произведением в тот момент, когда он попадает в поле зрения читателя. С этой минуты все зависит от принимающей, так сказать, стороны. Читатель становится в буквальном смысле соавтором. Он может ходить туда, куда ему вздумается, и создавать те смыслы, которые рождены его жизненным опытом и темпераментом. Разумеется, я пытаюсь предвидеть его движения и кое-где вешаю запретительные знаки — нет, не запретительные знаки, скорее оставляю записки: «Туда заходить не стоит», «Там интереснее», — плюс указующая стрелка. Но все это очень осторожно: слишком энергичное указание вызовет обратную реакцию, и рассерженный читатель сделает как раз-таки тот шаг, которого не хочет писатель.

История с соавторством сегодня в тренде. Мы видим это и в современном искусстве, и в соцсетях. Как вы считаете, чем обусловлено стремление ко всему совместному?

Мне кажется, совместное творчество уменьшает ответственность. В каких-то случаях это от не­уверенности, но есть, на мой взгляд, и более общая причина. Я полагаю, что Новое время (то, что по-английски называется modernity) подошло к концу. Я об этом неоднократно писал. Все предупреждены (Смеется.), поэтому не буду повторяться. Скажу лишь, что в будущем проявятся некоторые черты Средневековья, как на лице ребенка неожиданно становятся видимы черты далеких предков. Подчеркиваю: некоторые черты. Это не будет в полной мере Средневековьем, потому что слишком уж велик и значим опыт Нового времени, и он не может просто так испариться. Одной из важных черт Средневековья является коллективное сознание, выраженное в тех или иных формах сотрудничества. На этом пути литературу ждут как успехи, так и разочарования. В конце концов, такие вещи уже встречались. К первым можно отнести, например, «Двенадцать стульев» Ильфа и Петрова, ко второму — производственные романы, написанные бригадным методом.

В последние годы мы видим рост количества экранизаций литературных произведений. В частности, в России: новая версия «Онегина», «Преступление и наказание», «Сто лет тому вперед» Кира Булычева, «Этерна» Веры Камши, ваш «Авиатор». В мире при этом активно обсуждается проблема кризиса оригинальных сценариев. Как считаете, с чем это связано?

Да, есть такая проблема. Возможно, она связана с тем, что потенциал даже средней по уровню книги гораздо выше потенциала среднего сценария. Хотя бы потому, что книга — это искусство, а сценарий — это в значительной степени ремесло. Кроме того, в случае экранизации режиссеров привлекает то, что они берут вещь известную, и эта известность плавно перетекает в их фильм. Она действительно перетекает, но результат этого может быть как хорошим, так и плохим. Да, известность книги резко увеличивает рекламный потенциал экранизации, но существование претекста, каковым является книга, непременно рождает волну сопоставлений романа и фильма. Вот здесь-то и можно ждать сюрпризов: «Фильм не похож на книгу!», «Фильм примитивнее книги». Это еще лучшее, что при таких сопоставлениях может прозвучать. На самом деле литература и кино — это совершенно разные языки, и когда ты лихорадочно начинаешь объяснять, что кино не может охватить того пространства, с которым работает литература, тебе может быть предъявлен резонный вопрос: так зачем вы занимаетесь экранизацией? Здесь, конечно, можно объяснять, что экранизация использует свой источник выборочно, расцвечивая самые интересные моменты книги, либо, наоборот, пытается основываться на неприметных частях романа, запуская камеру в самые далекие закоулки книги. Там, в полумраке, можно и чего-нибудь свое придумать. Так что, как пел герой фильма «Ирония судьбы», думайте сами, решайте сами — чего в таком предприятии больше: плюсов или минусов.

При этом, согласно статистике, интерес к литературе растет. По данным ВЦИОМ, 66% россиян говорят о том, что любят читать, то есть за десять лет количество читающих выросло на 18%; рынок электронных книг вырос на 22% за 2025 год. Вы ощущаете новую звездность литературы? Как вы лично оцениваете текущую литературную ситуацию в стране?

Я ощущаю прилив интереса к литературе. Похоже, читатель взглянул на писателя, как говорили раньше, с новым вниманием. Читатель хочет услышать от литературы то, чего он не слышит от нынешней публицистики. Оправдаются ли его ожидания — одному Богу известно. Что касается ситуации в литературе, то она сейчас определяется прежде всего разделением на два потока: один протекает здесь, другой — за границей. Это ведь только кажется, что все равно, мол, где писать — здесь или в Буэнос-Айресе. Да, все равно — если это поездка в отпуск. Когда же речь идет о месяцах и годах — это уже совсем другое дело. Тут уже другой опыт, другой материал, а значит, другая литература. Даже если текст о России, потому что это взгляд на Россию из Буэнос-Айреса. Мне кажется, что надо исходить из того, что эти литературные потоки не разойдутся навсегда и в будущем воссоединятся. Понимая ситуацию таким образом, я полагаю, что обе стороны должны проявлять сдержанность и не произносить тех слов, которые впоследствии будут стоять между людьми. Даже если эти слова прощены и больше не стучат в сердце — из памяти-то они не уходят…

У популярности обычно два пути: кто-то ловит волну — например, становится светским персонажем, как Александр Цыпкин, и погружается в индустрию на разных планах, а кто-то, как Пелевин, предпочитает изоляцию. Какова ваша позиция?

Есть разные писательские стратегии, но на качество текстов они, как мне кажется, особенно не влияют — ни в положительную, ни в отрицательную сторону. Несколько огрубляя, можно сказать, что эти стратегии затрагивают область рекламы и распространения книг. Это, если угодно, попытка облегчить путь книги к читателю. Она зависит от темперамента, специфики момента и многих других вещей. Как проницательно заметил поэт, «не продается вдохновенье, но можно рукопись продать». Я пришел в литературу довольно поздно, и резкие телодвижения уже просто не получались. Вообще говоря, об этих стратегиях я не очень-то задумывался: когда я над чем-то всерьез работаю, то особенно не смотрю по сторонам. Так что горизонт мой проходил примерно по краю письменного стола. Мне повезло: мои книги заметили и прочитали. Но могли бы и не заметить. Что бы я тогда делал — не знаю. Скорее всего, ничего. Ну, может быть, в космос полетел — просто чтобы бросить общий взгляд на вещи.

В своих романах вы погружаете читателя в минувшие эпохи. Закладываете ли вы пасхалки из прошлого в свои романы, как это, например, делал Умберто Эко?

Я еще не привык к этому слову, но в целом понимаю, что имеется в виду. Разбрасывать пасхалки можно тогда, когда на них ложится смысловая тяжесть книги. У меня она опирается на другие элементы романа: идеи, чувства, скрупулезные описания. Не то чтобы я испытывал в этом смысле отторжение, скорее — не тот у меня тип мозгов, который с этим справляется легко. Хотя что-то в таком роде и у меня имеется, вот только не могу вспомнить где.

В мае у вас вышел новый роман «Последнее дело майора Чистова». Насколько известно, его первое название было «Майор и его душа». На мой взгляд, первый вариант намного поэтичнее. Что случилось?

Действительно, поэтичнее. Именно это и сыграло решающую роль в его удалении. А «Последнее дело майора Чистова» — это обычное для детектива название. Оно подходит почти для любого детектива. Мне нужно было найти что-то предельно жанровое, характерное. Ничего лучше этого я не нашел.

Одна из сюжетных линий романа связана с искусственным интеллектом. Сегодня писатели активно используют ИИ в своей работе. Как вы сами к нему относитесь?

Когда я начинал роман, относился очень плохо. Но потом, когда в книге появился милейший робот Иван Иваныч (как видите, инициалы его совпадают с ИИ), отношение мое стало понемногу меняться. Думаю, что никогда не буду пользоваться ИИ для создания текста. И тексты, созданные ИИ, вряд ли полюблю, но теплое отношение к Ивану Иванычу останется. Я люблю почти всех своих героев, и порой мне их не хватает. Могу повторить вслед за Буниным: «Милый Иван Иваныч… Где наши глупые надежды и радости?»

Наш номер посвящен Санкт-Петербургу. Достоевский называл его «самым фантастическим городом, с самой фантастической историей из всех городов земного шара». В вашем новом романе Петербург — не просто фон, а полноценный участник событий. Вы согласны с мнением классика?

Я согласился бы с этими словами, даже если бы это не был Достоевский. А уж после Достоевского у меня обратного хода просто нет. У меня в детстве была мечта: раздобыть шапку-невидимку и ночью посещать музеи. Ходить себе по залам, трогать картины, статуи — то, что невозможно делать в реальной жизни. Когда 40 лет назад я приехал в этот город, моя мечта до некоторой степени реализовалась: в течение всех этих лет я хожу по городу-музею днем и ночью. Касаюсь любых предметов — здесь это разрешено. Иногда разговариваю.

С кем разговариваете?

Преимущественно с котами. Вы знаете, что я лауреат премии «Замурчательный человек Петербурга»? Нет? Это одна из самых дорогих моих наград, мне ее вручали эрмитажные коты в присутствии Михаила Борисовича Пиотровского. На руках у меня сидел легендарный кот Ахилл, предсказавший результаты матчей чемпионата мира по футболу. Кроме футбола, он ничего не предсказывал. Был узким специалистом.

Что этот город значит лично для вас?

Впервые я приехал сюда с бабушкой — и в этот город влюбился. Было мне тогда 11 лет. Бабушка провела в Петербурге часть своего детства: ее отец был директором гимназии. Его я никогда не видел, зато застал ее мать, мою прабабушку. Жили они тогда недалеко от Троицкого собора. После октябрьского переворота отец вывез их из голодного Питера к знакомым, а сам отправился добровольцем в Белую армию. Никто из них сюда уже не вернулся — так сложилась жизнь. Вспоминали этот город как землю обетованную. Так что я здесь представительствую и за них. 

Как вам кажется, город может изменить человека? Его судьбу? 

Может — особенно Петербург. Большинство приехавших хотят стать петербуржцами, они целуют дамам ручки и безукоризненно склоняют существительные «дно» и «кочерга». Склоняют даже числительные, на что отваживаются далеко не все коренные петербуржцы. Но жить в Петербурге непросто. О климате даже не заикаюсь: здесь все давно сказано. Имею в виду то, что город позволяет селиться в нем только на своих условиях. Кто их не принимает, тот так или иначе Петербург покидает. Кому-то ближе хрущевско-брежневская эстетика или, допустим, эстетика промзоны...

Эстетика промзоны? Как бы вы ее определили?

Ну, допустим, как частный случай эстетики безобразного. Ударение можете поставить хоть на «а», хоть на «о». Есть люди, на которых такие сооружения оказывают терапевтическое воздействие. Напоминают о временах, когда партия симулировала заботу о трудящихся. Питерская красота их немного утомляет, может быть, даже расстраивает. Их немного, и в конце концов они уезжают в неизвестном направлении.

Как вас изменил Петербург?

Он заставил меня думать о стиле. Стиле прозы и стиле вообще.

И как итог нашего интервью — пять фактов о Евгении Водолазкине, рассказанные им самим.

Первый: я — левша. Правда, переученный. В связи с этим я окончательно запутался в разделении функций между правым и левым полушариями. Второй: я окончил музыкальную школу по классам гитары и домры. Ни на том ни на другом инструменте давно не играю.

Третий факт: в составе команды Пушкинского Дома Российской академии наук я много лет играл в футбол. К удивлению моему и нашей команды, руководство «Зенита» нами так и не заинтересовалось. Объяснение видим в том, что наша игра кажется ему слишком академической.

Четвертый факт: мое любимое блюдо — жареная картошка. И пятый: считаю, что набережную на месте демонтированного Института прикладной химии следует назвать именем великого петербуржца Дмитрия Сергеевича Лихачева: на нее выходили окна его кабинета. Могут возразить, что есть уже площадь Лихачева у Биржевого моста, но этот аргумент кажется мне неубедительным: это не площадь, а обычный съезд с моста. На этой «площади» нет ни одного дома, а значит, такого адреса на карте нет.

Идея Алеко    

Арт-директор Анастасия Гросс

Стиль Хабиб

Продюсер Нино Аршба

Гафер Анна Каганович

Ассистент стилиста Елизавета Кондакова 

Сет-дизайнер Алия Самохина 

Ассистент сет-дизайнера Кирилл Герасимов

Визажист Юлия Грезина