Во время пандемии люди снова вспомнили про «Топ-модель по-американски» — на волне ностальгии и карантина все ринулись пересматривать многочисленные сезоны. Однако новая этика внесла коррективы в восприятие шоу: пользователи сети кинулись разбирать эпизоды по косточкам, указывая на токсичное отношение ведущих, расизм, дискриминацию и неподобающее отношение к участницам.

Но с чего все началось? В документальном фильме Тайра Бэнкс делится тем, как непросто ей было строить карьеру из-за расового неравенства. Она хотела бороться с индустрией и показывать разную красоту — так появилась идея будущего телепроекта. Продюсеры одобрили задумку шоу, и в 2003 году мир увидел первый сезон «Топ-модели по-американски». Рейтинги свидетельствовали о бешеном интересе аудитории — среди тех, кому идея пришлась по нраву, оказался даже Дэвид Боуи. Так личная история Тайры превратилась в полноценную концепцию и успешное реалити, растянувшееся на 24 сезона.

Одним из самых запоминающихся этапов шоу было преображение — момент, когда участниц сажают в кресло к профессиональным стилистам. Для кого-то процедуры были приятными и интересными, а для кого-то оборачивались не только стрессом и слезами, но и проблемами со здоровьем. Помимо сбритых волос и неудачных окрашиваний девушки сталкивались с настоящим принуждением — скажем, участнице 6-го сезона Дженни Спраг пришлось пожертвовать несколькими зубами ради идеальной улыбки. При этом ошибки зубного врача так никто и не исправил — позже модели пришлось самостоятельно возвращать себе желаемый вид.

Требования ведущих часто выходили за рамки здравого смысла: в одном сезоне Тайра оказывала давление на девушку, чтобы та исправила щербинку, а в другом заявляла о ценности природной красоты и просила моделей увеличить расстояние между передними зубами.

В фильме судьи сами со смехом вспоминают идеи некоторых фотосессий. Некоторые из них были просто нелепыми — например, позирование в тарелке с греческим салатом или на фоне настоящих бездомных. Были задания, переходящие все границы, — в числе таких примеров съемка с намеренной сменой расы или задача притвориться убитыми. Одна из участниц, Дионн Уолтерс, рассказывает: ее маму парализовало после выстрела, и эксперты, зная это, предложили девушке изображать застреленную жертву.

Регулярная критика со стороны судей, часто в агрессивной форме, и бесконечные съемки неизменно приводили к проблемам со здоровьем. Расстройства пищевого поведения в моделинге — частая история. Неудивительно, что на съемках «Топ-модели по-американски» девушкам нередко становилось плохо. Должной помощи, как нетрудно догадаться, им не оказывали. Жесткая конкуренция предполагала умение собраться и делать вид, словно ничего не происходит. Очень часто это было трудно не только на моральном, но и на физическом уровне. Участницы описывают состояние хронического стресса: недосып, жесткая конкуренция, публичные унижения.

Продюсеры годами продавали зрителям идею «модельной семьи», где каждая участница получает шанс на новую жизнь. Но в документалке бывшие конкурсантки рассказывают о тотальном контроле: от манипуляций до изоляции от внешнего мира. Камеры не выключались почти никогда — даже в моменты нервных срывов.

Ужасающей истории Шанди Салливан в фильме уделили особое внимание. Девушка подверглась насилию прямо перед камерами: никто из съемочной группы не вмешался в происходящее, а операторы беспощадно снимали процесс. Позже модель вымаливала возможность позвонить своему молодому человеку, чтобы объясниться. Естественно, непростой телефонный звонок тоже снимали на камеру, не оставляя Шанди ни шанса на частную жизнь. Да и тем дело не кончилось: несколько лет спустя на своем ток-шоу Тайра заставила девушку пересмотреть страшные кадры и прокомментировать их.

Токсичное поведение судьи нередко оправдывали заботой. Скандальное видео, на котором Тайра Бэнкс кричит на одну из участниц, давно стало мемом. Ведущая и исполнительный продюсер шоу признается: в тот момент она искренне переживала за судьбу участницы, поэтому и была разгневана ее равнодушием. Однако у знаменитого «Я болела за тебя! Мы все болели за тебя! Как ты смеешь?» есть две стороны: Тиффани Ричардсон полагает, что подверглась психологическому давлению. По ее мнению, за любовью и заботой скрывалось лишь одно — желание повысить рейтинги. Действительно, нередко за «добродушными» советами судей скрывались попытки уколоть или вывести на эмоции — комментарии о лишнем весе, конечно же, на первом месте среди таких кейсов.

Фотограф Найджел Баркер не увиливает от правды — в какой-то момент на шоу перестали выбирать действительно лучшие кадры. Знаменитая процедура обсуждения итоговых снимков и дальнейшего отбора девушек тоже превратилась в стремление развлечь зрителей. В документалке упоминается: важнее становилось не качество, а повод раздуть скандал, подвергнуть девушку критике или придраться. Все бы ничего, но для участниц игра не была игрой: в слезах, покидая проект из-за якобы плохой работы в кадре, девушки оказывались один на один с жестокой индустрией. Никто не связывался с ними, не предлагал помощь и не инструктировал относительно дальнейшей карьеры. Для многих такой внезапный отсев выглядел как пренебрежение и использование.

Хуже всего, что участие в реалити-шоу не только не способствовало продвижению моделей, но и нередко мешало ему. Агентства часто относились к девушкам предвзято, рассматривая их не как профессионалов, а как телеперсонажей. Разумеется, это мешало получить хорошую работу. Большинство подопечных Тайры Бэнкс так и не смогли найти себя в индустрии.

Зато остальным девушки проложили путь к славе — первые масштабные опыты превратили телевизионные шоу в конвейер по выпуску медийных лиц. В фильме упоминается, что со временем отношение к участию в реалити поменялось. Сегодня туда приходят вполне осознанно, с сухим расчетом — прокачать аккаунты в социальных сетях, стать инфлюенсерами. Победа стала менее важной. А вот участие — и желательно яркое, провокационное — превратилось в цель номер один. Метод проб и ошибок и цена, которую пришлось заплатить первопроходцам, — все это вынужденные жертвы на пути формирования современной индустрии развлечений.

заслуженно. И тем не менее в нулевые телешоу были крайне популярны, и востребованность жанра не угасает, о чем свидетельствуют рейтинги. Конечно, погоня за зрительским вниманием постепенно переросла в голодные игры и достигла высшей степени абсурда, вплоть до смещения самой Тайры с роли ведущей. Но факт нашей любви к жанру неоспорим. Почему нас так притягивает формат, который мы же потом и критикуем?

Во-первых, дело в эффекте подглядывания. Людей привлекает безопасная возможность наблюдать за чужими конфликтами, амбициями и провалами. Реалити-шоу продают иллюзию доступа к «настоящим» эмоциям. Даже если мы понимаем, что монтаж многое искажает, ощущение подлинности оказывается сильнее скепсиса.

Во-вторых, срабатывает механизм социального сравнения. Теория Леона Фестингера объясняет: нам важно соотносить себя с другими, чтобы оценивать собственные успехи и неудачи. Наблюдая за участницами на экране, зритель невольно примеряет на себя их амбиции, страхи и победы. Это одновременно вдохновляет («я тоже могу») и успокаивает («у меня не все так плохо»).

Есть и третий фактор — парасоциальные отношения. Исследования показывают, что зрители формируют односторонние эмоциональные связи с экранными персонажами. Мы «знаем» их, обсуждаем их выбор, злимся и сочувствуем. Это своеобразная иллюзия близости, но мозг реагирует почти так же, как на настоящие социальные контакты.

Нельзя забывать и о культурном контексте нулевых, эпохи культа трансформации: из «обычной девушки» — в супермодель, из неизвестной личности — в бренд. Реалити-шоу предлагали нарратив мгновенного социального лифта. А социологи отмечают, почему подобные форматы так популярны: нам хочется верить, что успех — это результат усилий, а не только привилегий.

Наконец, есть и темная сторона привлекательности — зрители могут получать удовольствие от морального превосходства: «я бы так не поступила», «со мной такого не случилось бы». Это неприятная правда о механизмах эмпатии, так называемое «guilty pleasure».

Парадокс в том, что современный зритель уже не наивен. Мы знаем о манипуляциях монтажа, о токсичных продюсерских практиках, о последствиях для психики участников. И все же продолжаем смотреть — просто теперь анализируем и критикуем. Реалити стало метаопытом: мы потребляем его, осознавая всю искусственность происходящего.

Возможно, именно в этом и кроется устойчивость жанра. Он адаптируется под новые реалии, но оставляет неизменным главное — возможность прожить чужую жизнь за короткий срок. И подобное искушение, как показывает практика, подчас оказывается сильнее морального дискомфорта и этики.