Надежда Стрелец: «Интернет дал нам голос, но пока не научил ответственности за слова»

Ты долго не соглашалась на эту съемку. Почему в итоге приняла решение это сделать?
Мне очень понравилась идея вашей команды поговорить о культуре интернет-травли и выбрать в качестве референса для съемки образ Кэролин Бессетт, жены Джона Кеннеди-младшего. Это не просто трендовый персонаж сезона из-за выхода сериала «История любви», но и женщина, чья история идеально ложится в канву темы номера. В свое время она стала символом таблоидной эпохи — пресса буквально преследовала ее. Сдержанная в эмоциях, ненавидящая публичность, она только подогревала интерес, избегая журналистов. Мне было интересно сыграть эту роль. Она в моей органике.
 

Почему ты организовала свою жизнь так, что все замкнула на себе? Многое из того, что ты делаешь сама, можно делегировать и масштабироваться. Разве нет?
Делегирование — это не мое. Я пробовала. На выходе получаются не те вопросы для героев, не тот монтаж выпусков, не тот стиль постов в Telegram (у меня три телеграм-канала). Моя модель бизнеса — бутиковая. Кто-то нанимает огромные команды и производит много контента. Мне в таком конвейере некомфортно. Я работаю с маленькой командой, максимально интегрируюсь во все процессы, произвожу немного контента, но реклама у меня стоит дорого. Рекламодателям нравится это ощущение качества и эксклюзивности.
 

А что планируешь делать в новой реальности?
Плана нет. Действуем по ситуации. Рассматриваю предложения от телеканалов и никуда не тороплюсь.

В какой-то момент твое влияние сильно возросло — ты собрала условный А-лист героев на своем YouTube-канале. Эта избирательность, на мой взгляд, стала грамотным репутационным шагом.
Когда я заходила на YouTube, гремели Дудь (признан иноагентом в РФ. — Прим. ред.), Собчак, Шихман (признана иноагентом в РФ. — Прим. ред.) и многие другие интервьюеры. Мне все говорили, что поздно, поезд ушел. Дудь (признан иноагентом в РФ. — Прим. ред.) был абсолютно недосягаем, а его провокационная манера задавать вопросы про секс и деньги точно попала в дух времени. Он, кстати, рос и усложнялся вместе с запросом общества на другой контент. Пойти на интервью к Собчак мог не каждый — нужно было иметь смелость, чтобы стать ее героем. Мало кто замечал, что Ирина Шихман (признана иноагентом в РФ. — Прим. ред.) задавала не менее острые вопросы, но делала это в более мягкой манере. Герои ей доверяли. Наверное, она была для меня самым очевидным референсом. Большой удачей было снять именно ее в качестве первой героини моего канала. Меня не знал никто, а она была большой звездой. Но мой формат все-таки отличался, так как меня очень ограничивала внутренняя цензура. Во-первых, не было никакой поддержки. Я просто не могла позволить себе быть смелой. А во-вторых, я не умела делать ничего, кроме глянца. Логика глянцевого медиа — не «быстрее и громче», а спокойно и с вниманием к нюансам. Это не только про красивую картинку, но и про культуру разговора. Я не умею работать с сенсациями и удалила на монтаже гигабайты эксклюзива, чтобы герои не пострадали репутационно. Своей суперсилой я считаю умение оставить человеку достоинство даже в сложных вопросах.

Кто может попасть в категорию «не твоего» героя?
Человек, который хочет кого-то разоблачить или сам идеальный объект для разоблачения. Я не умею и не хочу делать такой формат. Люди в момент конфликтного развода — не мои герои. Они часто приходят ко мне с запросами, но потом идут на другие каналы. Кто еще? Скопинский маньяк, например.
 

Кстати, почему? Разве журналист не должен...?
Не должен. Риск героизации абсолютного зла и вторичная травматизация жертв не оправдывают ничего. Есть одно негласное правило: не давать преступникам платформу, если это не имеет общественной ценности. А уж если такому герою платят деньги за разговор, здесь вопрос этической ответственности переходит все границы добра и зла.
 

А если это герой твоего формата, но сам разговор построен в виде конфликта?
Конфликт — простой инструмент. Но он редко раскрывает человека. Мне интересно, когда разговор перестает быть спектаклем, — тогда появляются нас­тоящие мысли. И я почти не зову героев, с которыми хочется конфликтовать.
 

Как ты относишься к дискуссии о том, что такое настоящая журналистика? Есть мнение, что жесткие интервью и расследования имеют больше оснований считаться журналистикой, чем неспешные беседы.
Нужно иметь статус арбитра, чтобы утверждать подобное. Существуют жанровые особенности. Есть формат расследований, в том числе криминальных, а есть канал «Культура». Таблоидный формат сенсаций и разоблачений — это тоже журналистика. Как и интеллектуальные эссе с размышлениями о судьбах России.
 

Интервью — это власть?
Любой, кто управляет разговором, обладает властью. Но есть два типа власти: давление и пространство. Я выбираю пространство.

С чем ты связываешь свой успех на YouTube?
Я попала в запрос времени. Когда я начинала брать интервью, моя манера казалась слишком скучной и академичной на фоне крутых и лихих ребят, которые задавали острые вопросы. Долгое время медиапространство существовало в логике конфликта: кто кого круче разоблачит, кто громче скажет. Но после начала СВО люди устали от крика и сенсаций. Сегодня аудитория постепенно возвращается к разговору, а тогда это был дефицитный формат. Мне многие до сих пор пишут: «Вы спасли мою психику в 2022 году».

Я знаю только два типа людей — кто обожает твой тембр и спокойную манеру и кого это дико раздражает. Третьего не дано.
На каждую манеру найдется свой зритель. Я не понимаю этого мазохизма — если мне не нравится интервьюер, я просто не смотрю его выпуски. Это же не проблема — найти тот канал, который вам подходит. Когда под моими выпусками пишут: «Поменяйте ведущую!» — меня это забавляет. Я не приглашенная ведущая — это мой авторский канал, он принадлежит мне и без меня не существует. Я не занимаю эфир на телевидении, где действительно нет выбора, если вы нажали на кнопку. В интернете — бесконечное пространство вариантов. Просто выбирайте то, что вам подходит, и не мучайтесь.
 

Когда кто-то из коллег упрекает тебя, что ты слишком мягкая и комплиментарная, без острых вопросов…
Эти люди пытаются сказать: «Ты забираешь нашу аудиторию, не платя цену конфликта». Это не про качество, а про право на формат. Бесит не то, что я плоха, а то, что я возможна.
Ты считаешь, поэтому в твоих интервью стали искать намеки на токсичность?
Даже в этом твоем вопросе при желании можно увидеть токсичность. Проблема слова «токсичность» в том, что оно стало удобным ярлыком. Это абсолютно субъективное понятие. Им часто называют все, что вызывает дискомфорт: прямой вопрос, несогласие, неудобную тему, ироничную шутку. Сегодня мы живем в культуре повышенной чувствительности. И это, с одной стороны, хорошо — люди стали внимательнее относиться к словам. Но есть и обратная сторона: что угодно можно воспринимать как нападение. В то же время стерильный разговор с обменом комплиментами никому не интересен.

Как ты считаешь, почему завирусились отрывки твоего интервью с Олесей Иванченко?
Потому что интересно перевернуть привычную дискуссию в такую плоскость, что токсичным в новой логике может оказаться самый нейтральный персонаж. Факты сегодня не работают. Любое высказывание становится объектом для спекуляций.
 

Почему, как тебе кажется, мнения разделились — одни считают этот разговор добрым, где ты невероятно раскрылась, а другие — едва ли не абьюзом?
Ты считаешь этот разговор абьюзом?
 

Нет.
Почему?
 

Во-первых, я смотрел интервью полностью, а не по рилсам с разборами от «экспертов». А во-вторых, я был с вами — с тобой и Олесей — на встрече перед интервью, когда вы обсуждали предварительный план беседы.
Можешь рассказать, что мы обсуждали?
 

Главные реперные точки разговора — например, тему демократичных вещей в гардеробе и спокойное отношение к брендам. Но через юмор. Это должно было работать на образ: показать героиню простой, народной и «своей» для аудитории.
Темы перед интервью и финальный монтаж были со­­г­ласованы и героиней, и телеканалом «Пятница». Правки, о которых они просили, я внесла. Вопросы, которые были им важны, я задала. Кстати, раньше я была ярой противницей согласования интервью и в первые годы теряла героев из-за своей принципиальной позиции. Перед выходом интервью многие герои просили посмотреть монтаж, но я отказывала и призывала довериться мне. Сейчас я бы так не делала. Времена изменились. Я, к примеру, согласовала этот текст своего интервью тебе. В новых реалиях я считаю это абсолютно нормальным.
 

А есть герои, которые не просят ни темы, ни монтаж?
Конечно. Многие. Никита Михалков, например. Я предлагала ему посмотреть выпуск перед публикацией, но он отказался. Это уровень уверенности в себе, к которому я стремлюсь.

Ты можешь удалить выпуск, если герой просит?
Если мы еще не опубликовали разговор, то да. В прошлом году у меня должно был выйти интервью с Маканом. Мы снимали его несколько месяцев. Получился какой-то «Нетфликс» — он, его девушка, концерт, дроны, тачки. Это был сложнейший монтаж — 11 часов исходников, множество локаций. За время подготовки этого выпуска я познакомилась с родителями Андрея, была у него дома, подружилась с ребятами из его команды. Уверена, зрители были бы впечатлены тем уровнем дискуссии, которая была в этом интервью. Такого Макана еще точно не видели. Но в преддверии ухода в армию Андрей попросил не выпускать интервью. Я не могла не выполнить эту просьбу. Он пережил огромную травлю в Сети, и сейчас я, как никто, понимаю: иногда действительно надо перестраховаться.

Многие наши знакомые из мира медиа говорили, что травля против тебя была очень похожа на заказ. Как понять, что кто-то намеренно наносит урон репутации?
Если несколько каналов одновременно начинают атаковать одного человека — это редко совпадение. Чаще всего это координированная и спланированная акция. Синхронный старт публикаций, когда они рас­тут как грибы после дождя, — важный сигнал. У них всегда один и тот же нарратив. Подключаются «эксперты» — специалисты по речи, блогеры-разоблачители. Случается эффект медийной лавины, словно об этом говорят все. Но главное, что идет атака на личность, а не на факты. Критика обычно касается какого-то поступка. Травля же почти всегда выглядит иначе: обсуждают характер, интеллект, внешность. Самый частый прием — берется кусок интервью, отдельная фраза или реакция, вырезается из контекста, после чего создается новый смысл. Получается не ложь, но такая полуправда.
 

Смешиваются факты и мнения, начинают писать: «Считается, что…»
Именно. Но кем считается?
 

На некоторые паблики ты подала в суд?
Даже моему терпению пришел конец. Сейчас мы готовим с юристами проект исков. Посмотрим, как работает правовая система в нашей стране. Удивительно, как быстро многие паблики, блогеры и эксперты подчистили свои аккаунты после этой новости. Было сложно заверять эти разборы нотариально — большая часть из них испарилась.
 

Что в организованной травле оказалось самым удивительным?
Хейт существовал всегда. Поразительно, как быстро он может становиться индустрией. Когда негатив превращается в контент. Интернет дал каждому голос. Но пока еще не научил ответственности за слова.
 

Как бороться с хейтом?
Раньше я пыталась объяснять. Но объяснения редко интересуют тех, кто уже решил, что вы виноваты. Сегодня моя позиция гораздо проще. Есть граница между критикой и клеветой. Критика — это часть публичной жизни. Клевета — это юридический вопрос. Но бывают случаи, когда самый сильный ответ — просто продолжать делать свою работу.
 

Ты когда-нибудь думала уйти из публичного пространства?
Нет. Я научилась не воспринимать интернет как реальность.
 

Что самое сложное в публичности?
Постоянное ощущение, что тебя обсуждают люди, которые тебя не знают. Но есть и обратная сторона. Пуб­личность дает возможность говорить о важных вещах. Например, о том, что интернет-травля — это не норма. И что наше государство должно регламентировать эту сферу. В Дубае, если ты сфотографируешься на пляже и в кадр попадут посторонние люди, ты пойдешь в суд. В Бангкоке, если ты оставишь отзыв на «Трипэдвайзере», что в ресторане была просроченная еда, но у тебя не будет доказательств, ты вряд ли отделаешься административкой. Потому что нельзя безнаказанно портить чужую репутацию. У нас же телеграм-каналы и паблики могут писать все, что хотят. Есть ощущение, что пришло время это поменять.
 
Ты изучала мировые кейсы, связанные с кибербуллингом?
Конечно. Очень показателен пример Тейлор Свифт и ее медийный парадокс, когда хейт в итоге сработал ей в плюс и стал началом новой эры. Оказывается, когда травля становится настолько массовой, возникает обратная реакция аудитории. Кампания, которая должна была разрушить репутацию Тейлор, превратилась в миф о силе и выживании. Кульминацией стало то, что в 2023 году ее назвали человеком года.

Ты часто говоришь о культуре речи. Почему для тебя это важный дискурс?
Для меня действительно очень важно не только что говорят, но и как. Даже среди профессиональных журналистов не так много людей, у кого грамотный и образный русский язык. Не потому что люди стали менее талантливыми — просто изменилась среда. Цифровая эпоха ускорила все. Мы пишем коротко, говорим быстро, реагируем мгновенно. Социальные сети приучили нас к клиповому мышлению, комментариям в одну строчку, мату в эфире. Я ничего не имею против мата в реальной жизни и даже иногда в публичном разговоре. Но во многих шоу сегодня он является несущей конструкцией. Постепенно исчезают элементарные формулировки, интонационная логика. Речь — это не просто слова. Это способ думать. Когда человек умеет формулировать мысли, он лучше понимает себя и других. Когда не умеет — появляется агрессия. Причина многих конфликтов в интернете — кризис коммуникации.
 

Ты почти никуда не ходишь. Я имею в виду светские мероприятия.
У меня нет времени. Я много работаю и стараюсь каждый вечер укладывать детей спать. Для меня это важно.
 

Расскажи немного о своей семье.
У меня два сына и муж. Родители в Воронеже. Они вместе уже 47 лет. Когда я была беременна вторым ребенком, как раз взлетел мой канал на YouTube. Мы шутим, что взяли с Петей столько интервью вместе, что он просто не мог не стать вундеркиндом. Может быть, поэтому он научился читать в два года.
 

Твой журналистский стаж около 20 лет. Чем отличается интервью старой медийной школы от интервью эпохи YouTube?
«Золотой стандарт» журналистики сегодня существует исключительно как моральный императив. Я не знаю медиа или автора, которые были бы объективны и проверяли информацию в трех источниках. Ну разве что бывшая «Редакция» Пивоварова 5. Сегодня любой человек может стать интервьюером, а скорость публикации стала важнее точности. Алгоритмы вознаграждают не глубину, а эмоцию. Поэтому «золотой стандарт» — проверка фактов, уважение к герою, ответственность за слово — больше не гарантируется структурой. Он держится только на личной этике автора.

Есть ли вопросы, которые ты принципиально не задаешь?
Конечно. Любые, которые могут навредить герою. Поэтому у героев моих интервью, слава богу, не было проблем.
 

Марк Курцер на днях стал миллиардером, видела в новостях?
Это исключительно заслуга Марка Аркадьевича, но я рада, что он продолжает статистику побед и удач моих героев. Алеко Надирян, к примеру, снялся как стилист четыре года назад у меня в выпуске про моду, а сегодня — главный редактор журнала «МНЕНИЕ РЕДАКЦИИ* может не совпадать», которому я даю интервью.
 

Кстати, да! Последний вопрос. Какой самый ценный момент для тебя во время твоих интервью?
Когда человек забывает, что его снимают. Тогда и появляется искренность.