Доктор Фауст стар, доктор Фауст ностальгирует. Последнее — следствие первого: ведь желания молодости всегда обращены к будущим временам и никогда — к прошедшим. Доктор ищет то, что утратил, или думает, что утратил, в те далекие дни, когда был молод. Таким представил его Кристофер Марло, а два столетия спустя тему развил Гете. Фауст хочет пользоваться привилегиями стариковской мудрости, одновременно наслаждаясь любовью юности: двойное чудо, которое его помощник Вагнер называет «озарением». «Мгновенье! Прекрасно ты, продлись, постой!» — молит он об этом чудесном альянсе словами, которые вложил ему в уста Гете. Чтобы достичь этого озарения эротической мудрости, человеческой науки для Фауста недостаточно, и он прибегает к науке магии. И тут, как мы знаем из сюжета, появляется Мефистофель.
Мефистофель (гетевская версия дьявола) определяет себя как неудачника — как того, кто хочет зла, но, к своему огорчению, совершает благо. Он хочет быть абсолютным злом, но что-то или кто-то все время встает у него на пути, и его дьявольские планы и стратегии не приносят желаемого результата. Это одна из самых любопытных черт Мефистофеля. Мы думаем, что зло должно практически всегда побеждать, и приводим в доказательство большие и малые беды нашей повседневной жизни, а также ужасы и преступления нашей общей истории. Но для Мефистофеля, казалось бы знающего обо всем этом, дело обстоит иначе.
Несмотря на все человеческие страдания, добро, похоже, в конечном итоге торжествует. Мефистофель, как Барбара Картленд, верит, что, несмотря на его усилия, все заканчивается счастливо, — и, что любопытно, чаще всего он оказывается прав. Хотя у Марло в «Докторе Фаусте» алчного доктора пожирает адское пламя (перед этим он трусливо предлагает сжечь свои книги, если сам будет спасен, как будто бедные книги повинны в его честолюбии), первая часть гетевского «Фауста» завершается спасением Гретхен, молодой девушки, соблазненной Фаустом, а вторая часть — спасением уже самого грешного доктора. Этими неудачными попытками творить зло, вероятно, обусловлена дурная репутация Мефистофеля. «От героя к военачальнику, от военачальника к политику, от политика к агенту спецслужб, а оттуда — к вуайеристу, заглядывающему в окна спален и ванных комнат, затем к жабе и, наконец, к змею — таков “прогресс” Сатаны», — написал К. С. Льюис в своем предисловии к «Потерянному раю» Мильтона.
Но доктор настаивает. Так понимал это Томас Манн, когда заставил Фауста — под псевдонимом Адриана Леверкюна — в очередной раз пойти на ужасный и бесполезный договор. Макс Бирбом придал трагедии сардонический британский оттенок, придумав своего поэта-неудачника Еноха Сомса. Постановка оперы Гуно «Фауст» дала повод аргентинскому поэту Эстанислао дель Кампо создать образ гаучо, пересказывающего драму, которую услышал на сцене. В разгар ужасов сталинизма Михаил Булгаков сочинил мрачную русскую интерпретацию договора — «Мастера и Маргариту». Одна из самых ранних версий — анонимная «Повесть о докторе Фаусте», опубликованная в Германии в 1587 году: за ней последовали бесчисленные другие издания, одно из которых легло в основу кукольного представления, которое Гете видел в детстве, что, несомненно, подпитывало его взрослые кошмары.
В прошлые века, когда продажа души считалась грандиозным предприятием, Мефистофелю приходилось проще, пусть он и не обязательно выигрывал. Теперь же, когда душа обладает для нас бесконечно меньшим престижем, когда мы каждый день обмениваем души на такие пустяки, как деловой контракт или место в Сенате, задача Мефистофеля, как это ни парадоксально, намного труднее. Готовность продать душу за пустяк означает пустячную стоимость души, а Мефистофель (чей прирожденный бизнес — ростовщичество) стремится завладеть драгоценностями. И так как фаусты наших дней ищут не любви и знаний, а финансовой выгоды, приглашений на реалити-шоу, славы в интернете, Мефистофелю приходится трудиться в десять раз усерднее, чтобы собирать необходимое количество душ и получать прибыль.