Миф работает как алгоритм культуры: задает роли, распределяет вину, производит образ. Визуально миф особенно устойчив — он легко пересобирается в фотографии, новостной хронике и цифровых архивах. Мне кажется важным смотреть на миф не как на текст, а как на машину производства реальности, поэтому разбор мифа — это всегда работа с образом, с тем, как коллективная память становится сценой, на которой прошлое продолжает действовать в настоящем.

Мне интересна личная мифология — собирание фрагментов памяти, травмы, стыда, любви и превращение их в связный нарратив. В этом смысле миф — хрупкая конструкция, которая позволяет продолжать существовать в истории.

Для меня миф может быть разным. Это параллельная реальность, где все можно. Бесконечный диалог с миром и его наблюдение. Или зеркало, которому ты постоянно задаешь вопросы. Миф — это сказка, которая несет в себе правду.

При необходимости наш мозг способен дописать сценарий жизни, создавая воспоминания о том, чего на самом деле не было. Это явление получило название конфабуляции — ложные, но убедительные истории, в которых реальные события могут быть изменены, перемещены во времени или дополнены фантазиями. Наша память — живой процесс, каждое обращение к ней — пересборка «архива», где новая информация может вклиниться в старые записи.

В сегодняшних реалиях как конфабуляция, так и личная мифология выполняют сходные психологические функции: обе помогают создать ощущение последовательной идентичности, несмотря на пробелы в памяти или противоречивые переживания. Вместе они уменьшают беспокойство, связанное с неопределенностью, страхом или чувством собственной неполноценности. Истории, даже если они частично выдуманы, помогают нам осмыслить жизненный путь, найти в нем закономерности и цели. По сути, конфабуляции и личная мифология — это природные анальгетики для души, а порой и своего рода антидепрессанты.

Переносить из воображаемого в сделанное и экспериментировать — для меня это самое важное. Миф объясняет воображаемое, превращая его в сущее самым обаятельным и привлекательным образом.

Мне нравится создавать собственную мифологию, внутренние пантеоны, по которым можно читать истории из выставки в выставку. Выдуманные предания всегда рождаются из наблюдения за реальной жизнью. Часть образов, с которыми я работаю, кочует из проекта в проект, их отражения есть в архетипах прошлого, но при этом в каждом из героев есть и частицы реального времени. Мне кажется, суперсила художника в том, что он — предсказатель. И это дорогого стоит.

Центральная улица Петербурга, трамвайные пути, на них художник Саша Ляшко, зима. Сидит на маленьком рыбацком стульчике, зимняя шапка на меху покосилась на бок, жарит яйцо на старой маленькой сковородочке, плитка с открытым газом, яйцо шкворчит. Конец 1990-х, новая жизнь, люди торопятся по своим делам, машины проезжают мимо, не обращая внимания. Нет более неуместного человека ни в этом городе, ни в это время, чем Александр Ляшко из сообщества «Новые тупые», проводящего свой перформанс — так создается образ. Почти тридцать лет прошло, и кто-то спорит, что это и не зима была, а осень, и шапки не было — теперь это уже ближе к мифу. Получается, что миф — это образ, отшлифованный, но не стертый человеческой памятью.

Если мифы и выдумка, то только отчасти. В них также присутствует связь с действительностью, которую нужно уметь считывать через знаки. Мне кажется, каждый человек склонен к мистификации, все привыкли к тому, что даже точные факты со временем могут искажаться. Получается, что факт — это иллюзия прочной почвы под ногами, а слепая вера в факты — отсутствие критического мышления. Так и сама жизнь становится мифом, где нужно уметь отделять правду от вымысла. Но общепризнанной правды не существует, она у каждого своя, как и вымысел у каждого свой. В этом месте и происходит столкновение, где впоследствии рождаются мифы.

ЛЕВИАФАН-МИФ
Мифотворчество съедает мой разум и разъедает глаза.
Миф, как пугливый левиафан, воет в моей голове.
Невозможно уснуть.
Он заточен в увесистый фолиант, как готовый к рывку львиный зев.

Из пасти левиафана, как из пещеры, выныривает мифологема-лиса.
Она скачет по вершинам заснеженных сопок, кусая холмы.
И взбивает пушистым хвостом искры сусального снега.

Люди называют их «лисьи огни» или северное сияние,
а на местном наречии — «revontulet», почти «револьвер».
Они тянутся вверх, как столбы, уходящие головою в небо.

Когда гора Воттовара становится великаном
и хватает плутовку-лисицу за хвост,
на матушку-землю опускается тьма.
Тогда позвоночник лисы выгибается, будто «serpent»,
а свет ускользает на дно океана, превращаясь в горящую бусинку.
Ее колыханье вызывает такое смятение,
что в мгновение ока
вездесущая рыба Мормор
глотает ее внутрь себя,
как стальную мормышку.

Тогда в услужники старику-мифу нанимается филин.
Его зрачки поглощают тьму,
а перья обладают способностью отваживать воду.
Прищурив глаза и выпустив когти, филин-жених высматривает добычу.
Он вонзается в рыбу, как молния в спину, и поедает ее потроха вместе с огнем.
Так филин превращается в феникс.
А предание — в миф.

И сейчас на вершине моей головы мифоконь развевает флаг, потеряв гриву.

Где-то посередине холма ключицу сломал Мифодий,
висит головою вниз и смотрит на «мирсконца».
В его левом глазу отражается риф,
а в правой руке зажат страх.
Видимо, так рождается миф
о светиле погасшем
и хлебе, проросшем сквозь тернии к солнцу,
семена которого, отделившись от плевел,
поедает свирепый левиафан.
Рык его напоминает крумхорн.
А лик необъясним.

Миф, как выжженный фимиам, просачивается всюду.
Сквозь ветви деревьев, сквозь стебельки трав,
сквозь расщелины скал и между пальцами рук.
Прикасаясь ладонью к зеркалу зареву, он превращается в уголь.
У него сожжены ресницы и обуглен язык.

Миф молчит.