«Я родился готовым»: интервью Алены Долецкой с Сергеем Сельяновым

Алена Долецкая: Мы говорим о фильме, который никто из читателей этого интервью еще не видел — кроме продюсера, режиссера и нескольких счастливцев, к которым отношусь и я. Поэтому без радикальных спойлеров — пусть зритель наслаждается. Но в самом общем смысле мне показалось, что это очень гуманистическое кино, с довольно тонкими смыслами. В одном из интервью ты говорил, что сказка — один из главных жанров в кинематографе, который привлекает зрителей всех возрастов — и детей, и взрослых. С чем я совершенно согласна. Скажи, пожалуйста, «Девятая планета» — это сказка?

Сергей Сельянов: Сказка. Собственно, подавляющая часть фильмов, которые выходят на широкого зрителя, — это, как правило, сказки. Не в прямом смысле слова — мир Ивана-царевича, Ильи Муромца, — хотя это наш золотой фонд, и мы такое тоже любим и делаем. Но и весь Голливуд, по сути, сказка, сказки. Герой совершает что-то невозможное: прорывается через невероятные препятствия, не глядя стреляет, крушит всех вокруг. Не бывает таких людей — даже самому натренированному спецназовцу такое не под силу. И нас это привлекает, потому что фильм — это создание образа, а не репортаж с улицы. Это образ героя, который нас всех подпитывает энергией: мы так тоже можем, смотри, какой он классный, чем я хуже! 

«Матрица», например, тоже сказка: такого не бывает в реальности, но мозг начинает шевелиться, мы начинаем фантазировать. Все фэнтези, все фантастическое кино, мюзиклы — это сказка. «Добро побеждает зло» — мощный архетип, на котором держится человечество. Над этим хочется поиронизировать, но не получается — это основа человеческого существования. Детские сказки закачивают нам этот витамин с детства, а потом мы нуждаемся в подпитке, и кино выступает как терапевт. Это счастье — встретить в темном зале кинотеатра героев и обстоятельства, с которыми ты сам примиряешься. Или как здорово, что он или она нашли путь друг к другу — ведь многие любовные истории тоже сказочные. В жизни же они происходят по-другому, даже самые счастливые.

А.Д.: Сейчас мы в Льва Николаевича рухнем просто: «Все счастливые семьи похожи друг на друга».

С.С.: Поэтому кинематограф и называли раньше фабрикой грез.

А.Д.: В народных сказках (и я об этом говорю с любовью: у меня сказки народов мира всегда лежат на прикроватной тумбочке, в трех томах) вне зависимости от национальности почти всегда есть выраженная дихотомия добра и зла: вот волк, дракон — явное зло, а Иванушка, например, то самое добро, которое спасет человечество. Мне показалось, что в «Девятой планете» то, как представлено зло, открывает для зрителя несколько иной взгляд — на зло, которое способно трансформироваться. Это так? Или я ищу в фильме то, чего там нет?

С.С.: Это так. Наша сказка — назовем ее фантастический экшен — вполне вписывается в процесс эволюции сказки как жанра. Где-то в XVIII–XIX веке сказки стали трансформироваться: от жутких древних сказок, магических по своему характеру, до, например, сказок Афанасьева, более гуманных, более приближенных к реальной жизни. Видимо, человечество постепенно исторгало ту жуть, в которую когда-то был погружен мир, освобождалось от морока — это был какой-то элемент прогресса. Мы любим делать традиционные сказки: «Конек-горбунок», «По щучьему велению», скоро выйдет «Чудо-юдо», снимаются «Иван да Марья», «Маленький Мук», «Садко». И в этих сказках Кощеи и всякие Бабы-яги — вовсе не воплощение зла. Скорее мы их реабилитируем: люди их не боятся, они интересные, необычные, они из другой песочницы — но не то чистое зло, которое налетело, сожрало, косточки выплюнуло и пошло дальше, насвистывая. «Чудо-юдо», кстати, выйдет в конце октября — там Виктория Исакова и Сергей Безруков. У Безрукова там вообще необыкновенная роль.

А.Д.: Кого он играет?

С.С.: Черногора — такого мага, типа Кощея. У него есть дочка, есть бывшая жена — Болотница, которую играет Исакова. История там сложнее обычного сказочного сюжета: этот Черногор на самом деле не самый плохой человек, со своим горем. А в «Иване да Марье», который снимается сейчас и выйдет в следующем году, Кощей, которого играет Александр Лыков, — это несчастный отец с проблемами в отношениях с дочерью, и наши герои помогают ее решить. Он появляется как представитель нечистой силы, а потом шаг за шагом выясняется, что у него вполне понятная нам человеческая проблема.

И в «Девятой планете» зло оборотное: мы просто не можем разглядеть, не можем понять, чего нужно твоему собеседнику, соседу. И когда понимаешь — прощаешь. И в фильме есть тоже важный сказочный элемент — живая вода, Панацея.

А.Д.: Панацея, конечно, популярная тема, ведь ее все ждут. Следующий вопрос постараюсь сформулировать аккуратно, чтобы не заспойлерить. Вот эта пересборка координат: есть планета Земля, а есть Девятая планета: там все хорошо, и Панацея уже есть — но она не может попасть на Землю. Одна из сюжетных задач героев — решить эту проблему. Вопрос: все-таки у «Девятой» есть счастливый конец? Ученые, изучавшие Панацею, предрекают земное счастье, но мы его не видим.  Вы специально не показываете, как происходит этот супер-хэппи-энд?

С.С.: На мой взгляд, он там есть. Зритель легко домысливает финал. Немного скучно, когда все разжевано до конца и поставлена жирная точка. Точка, как правило, должна быть — открытые финалы бывают, но не всегда работают. Поэтому лучше, чтобы финал был, но не разжеванный до предела.

А.Д.: Но как же этот хэппи-энд произойдет?! Это самое интересное!

С.С.: Должно быть ощущение, что все произойдет вот-вот, буквально на днях должно случиться. Могу лишь тебе точно сказать: все будет хорошо.

А.Д.: Тогда вопрос про условного Кощея — это особенно важно в контексте Проппа: когда мы смотрим на исторические корни сказки, где каждый миф разложен по полочкам, по скелетикам — вот есть спасатель, а есть антагонист. Мне кажется, вопрос, который ставит «Девятая планета», свеж тем, что мы во время просмотра (особенно второй половины фильма) начинаем понимать: жесткая дихотомия добра и зла теряет свою актуальность. Надо уметь увидеть добро в зле — и зло в добре. Это так? 

С.С.: Еще Станиславский говорил, что нужно искать в отрицательном персонаже положительное, а в положительном — какие-то недостатки. Происходит видоизменение, трансформация наших представлений. Пропп исследовал то, что было, — со всеми плюсами и минусами того времени. Наверное, легче, когда мир построен так: вот зло — и это чистое зло, без примесей; плохой человек — он плохой, хороший — хороший, и больше ничего. Но мы сегодня живем именно так, и эта картина кажется более полной и справедливой: когда нет черного и белого, а есть весь спектр. И кино сделано именно в свете такого взгляда на нашу жизнь.

А.Д.: Значит, расширение представления о прекрасном — серьезное расширение самого жанра сказки?

С.С.: Сегодня было бы скучно: пришел герой, в конце зарубил Змея Горыныча, тот истек кровью, помер, и все хорошо — победил, пошел пиво пить. Наши представления о мире стали сложнее.

А.Д.: У меня еще вопрос про любовь в «Девятой планете». В «Девятой планете» вы смотрите на любовь как на очевидное спасение или как на способность видеть правду даже в тяжелейших условиях, когда тебе стерли память? Мы ведь в фильме ровно с этим сталкиваемся.

С.С.: Там есть сюжетная линия, связанная с памятью, но любовь мы, конечно, возвышаем до максимума. Мысль не новая, но прекрасная: любовь спасает весь мир. У нас это почти по-мессиански заявлено в конце фильма — мы не стеснялись. Происходят все перипетии: люди забывают друг друга, обретают друг друга — и результат этого не просто счастье двух людей, которые наконец друг до друга добрались, а спасение мира. Это пафосный посыл.

А.Д.: Спасение с большой буквы, без дураков.

С.С.: Это, между прочим, и в Евангелии давно сказано — что любовь победит все. Так что здесь мы не оригинальны.

А.Д.: Здесь важен контекст — финал становится той самой терапевтической точкой. Вообще, тема потери памяти меня очень задела. Об этом снято много разного кино с разными акцентами, но здесь есть особый поворот. Считаешь ли ты — и твоя команда, — что потеря памяти — один из самых страшных и беспощадных инструментов подчинения человека?

С.С.: Трудно сказать, что самое-самое, но это, безусловно, один из инструментов подчинения. Наш антигерой — в блестящем исполнении Алексея Серебрякова — отвечает за этот сюжетный элемент. Причем здесь мало волшебного: вопрос в том, инструментально ли тебя лишили памяти или человек иногда сам рад ее потерять. Мозг вытесняет какие-то вещи. У меня самого, например, был похожий случай из профессиональной жизни. Мы делали «Брат 2» — с очень большим по тем временам бюджетом, снимали в США. У меня было девять потенциальных партнеров, я выбрал одного. Он должен был вложить половину, и я — половину. Потом у него случилось непредвиденное обстоятельство, и я остался один на один с бюджетом: моя половина у меня вроде была, а его половины не оказалось. Я как-то этот вопрос решил, но через месяц-другой после съемок стал вспоминать, как именно я нашел недостающие деньги, — и не смог. Был в таком стрессе, что просто не мог расписаться в бессилии, как-то все разрулил — и забыл, как именно, помню лишь отрывками. Память — очень интересный объект для размышлений, и каждый, думаю, найдет в своей биографии похожие моменты: когда происходит что-то настолько тяжелое, что память как туман — мозг включает фильтр.

А.Д.: Это, конечно, интересно. Не случайно нейрофизиолог — модная нынче профессия. А как у вас, кстати, в фильме лишают памяти?

С.С.: Ее стирают, подменяют, создают новые, фальшивые воспоминания. Главные герои — наша мужская четверка — уверены, что служили не на какой-то Девятой планете, а на острове Симушир на Камчатке…

А.Д.: А дальше у героя Юры Борисова, Хруста, происходит прорыв в памяти. Но почему только у него одного из четырех?

С.С.: Кто-то же должен быть главным героем — с кем-то это должно случиться по простой бытовой причине. У него начинают всплывать обрывки, картинки, которые он сначала не может понять и принять.

А.Д.: Интересно, что среди всех, над кем экспериментировал Серебряков, именно герой Юры получает это счастье — увидеть правду. И вот что меня заворожило: по-разному реагируя на потерю памяти, ребята остаются крутыми дружками — один за всех и все за одного.

С.С.: Мне очень нравится это определение — крутые дружки. Вообще, наша мужская четверка героев — это как раз то, что делает наше произведение национальным: они не экшен-роботы без страха и упрека, это нормальные чуваки. Они будто с соседней улицы — и это было важно для маркетинга, чтобы зритель чувствовал: это мы, это про наших.

А.Д.: Если посмотреть на фантастику, фэнтези, научно-фантастическое кино, то частый (и возможно, справедливый) посыл такой: стоит земным людям со своими грешками оказаться на условной Планете счастья, ее существование тут же оказывается под угрозой. Нарушение общечеловеческих, не земных, законов на благословенной планете приводит к катастрофе. И если бы не герои Юры Борисова и Ирины Старшенбаум, беда пришла бы и на Девятую планету.

С.С.: Мы же говорим, что это сказка — значит, всегда найдется герой, который вытащит нас из любой ямы. Но роль личности в истории действительно велика, это не высосанный из пальца сюжет. Вся история человечества соткана из таких персонажей, иногда их трудно однозначно оценить, но они управляют историей, совершают исторические поступки — для себя, для своего народа, племени, семьи. И повторяю: сказки не на пустом месте рождаются. Трудно жить, если считаешь, что среди твоего народа, племени, семьи не найдется никого, кто тебя спасет. И такое в истории было многократно — самопожертвование, «друг за други своя».

А.Д.: Никакого пустого места здесь действительно нет, мы же понимаем, что источник большой литературы — в сказках. Художественная литература и нон-фикшен появились многими веками позже сказок. Моя любимая пословица: «Сказка — ложь, да в ней намек, добру молодцу урок». Я знаю, что ты не любишь говорить, что кино кого-то учит. Но если заменить слово «урок» на «терапию» — какой же урок, какая терапевтическая инъекция в «Девятой планете»?

С.С.: Ален, ты уже ответила за меня. Я не люблю про это говорить, я не учитель жизни и не люблю тех, кто учит, как нам правильно жить. Мы практики, наше дело — сделать хорошее кино, насколько это в наших силах. И это кино — большой образ, из которого, как говорят, смыслы торчат пучками в разные стороны. Мир давно стал бы идеальным, если бы достаточно было снять правильный фильм. Но, слава богу, все сложнее, люди остаются людьми со своими причудами и тараканами (благородными в том числе), и кино остается лишь поводом для размышления.

А.Д.: Ведь то же самое происходило и в художественной литературе, которая предшествовала кино.

С.С.: Кино рождает эмоции — если получилось, ты подключаешься, и что-то внутри расходится волнами.

А.Д.: Актрису Муравьеву однажды спросили, за что она любит театр и кино. Она сказала: они утончают душу. Это очень женская реакция, но прекрасная. У всех есть душа — даже у самых драконьих драконов, — но она может зарастать жиром, а может утончаться. В этом смысле — есть ли у тебя хоть отдаленная попытка дать какой-то урок зрителю? Хотя я знаю, что такую цель ты перед собой никогда не ставишь.

С.С.: Когда мне предлагают концептуальный проект — еще не готовый сценарий, а просто синопсис, идею, — я сразу понимаю, что это концепт, а я не люблю концептуальное кино: оно, как правило, неживое. Хотя бывают и неплохие фильмы такого рода, я сам их с удовольствием смотрю. Но для меня это как ставить телегу впереди лошади: сначала придумать концепцию, которую хочешь поведать миру, а потом пытаться оснастить ее живым человеческим материалом. Нет — кино делается чувственно, иррационально, на каком-то вдохновении, и часто мы сами не понимаем, почему сделали тот или иной выбор. Хорошее кино очень трудно сделать — во всем мире в лучшем случае 10–20% кинопроизведений по-настоящему удаются. Это просто статистика. И так было, кстати, и в Советском Союзе, который делал по 150 фильмов в год — а вспоминают из той эпохи фильмов 15, не больше, остальное хлам. Люблю цитировать фразу, которую приписывают Льюису Кэрроллу: «90% чего бы то ни было — полное дерьмо». Попасть в эти десять процентов очень сложно, но если попал — и зритель отзывается, это продюсерское счастье, и счастье всех, кто принимал участие. Это работает как с деревом: ты его вырастил, а дальше кто-то его, может, спилит, кто-то полюбуется, кто-то соберет плоды — оно уже живет без тебя, и поливают его уже не ты, а другие. А может, его просто забывают, и оно сохнет, все проходят мимо. Когда я выбираю проект, пытаюсь угадать: может ли этот фильм жить долго? Для кино это не такие большие сроки — лет 50, может быть. Если кажется, что может, — при прочих равных я выберу такой фильм.

Мы когда-то со студией «Мельница», Александром Боярским и Антоном Златопольским задумывали «Лунтика», когда такого формата почти не существовало. Я сказал: «Антон, давай зарядим сразу на 20 лет — если пойдет, будем выпускать новые серии 20 лет». Могло и не получиться — после первого сезона зритель мог сказать «все, до свидания». Но если пошло, то сразу ставишь себе такую задачу. И вот двадцатый год выпуска подходит к концу: в конце августа выйдет полнометражный «Лунтик. Обратная сторона Луны». Если у тебя сериальный продукт — в каком-то смысле легче ставить себе долгую задачу, потому что можно продолжать его штамповать. А фильм выстреливает один раз: попал в кинотеатры, тут же появился на платформах и телеканалах — и дальше либо канет в воду и будет забыт, либо будет жить. Некоторые наши фильмы выдерживают испытание временем — они для меня особенно ценны.

А.Д.: Если посмотреть на твою историю, они выдержали не 20 лет, а намного больше, Сереж.

С.С.: Ну, студия существует 35 лет — не сильно больше.

А.Д.: 35 лет — это совсем, совсем неплохо.

С.С.: Кстати, сказки я бы начал снимать еще в 1990-х, но сказки — самое дорогое кино в мире: «фантастические твари», большие декорации, костюмы, спецсъемки, компьютерная графика, персонажи, которых не существует в природе. Нужны не только деньги, но и компетенции — в 1990-х об этом нельзя было и подумать.

Может, отчасти поэтому я начал заниматься анимацией, хотя никогда от себя этого не ожидал. В детстве я очень любил мультики — мультики и лимонад были двумя моими страстями. Рисовать я не умею, но когда товарищ — музыкант, звукорежиссер Александр Боярский, тоже не из этой среды — предложил, то образовалась студия «Мельница». А когда появились возможности, я сразу начал заниматься и игровым кино в этом жанре.

А.Д.: Ты же продюсер — и каждый раз ставишь на риск, ведь так? Каждая инвестиция или поиск инвестиций — это риск, фильм может не выстрелить.

С.С.: Кино прекрасно тем, что в казино мне играть скучно — кино гораздо азартнее, гораздо больше адреналина. Риски действительно большие: и финансовые, и творческие, и репутационные. Кино — дорогое дело, и если деньги не возвращаются, следующий фильм просто не сделаешь. Поэтому деньги тоже нужно любить — как часть фильма, как инструмент. Я их ощущаю чувственно, как нечто необходимое: есть актеры, есть камера, а есть деньги — они тоже творят в кино чудеса. Когда еще была пленочная кинематография, пленку проявляли в химических растворах, я говорил, что деньги — это сульфат натрия: один из ингредиентов, необходимых для проявки. Без него ничего не получится. Это просто сульфат натрия — не нужно относиться к деньгам с нездоровым интересом, но нужно их любить, потому что они дают часть этого кино, помогают все это воплотить.

А.Д.: А ты пересматриваешь кино? Например, летишь в самолете, а там показывают первого «Гарри Поттера» или первого «Лунтика» — будешь смотреть?

С.С.: Иногда, может, и было. Но такой страсти у меня нет. Один фильм в жизни, в период моего становления как кинематографиста, я посмотрел семь раз — «Андрей Рублев». Великое кино заходит в тебя, делает свою работу именно в нужный момент. А потом острота притупляется — кажется, что ты уже все понял. Хотя на самом деле это просто ощущение. Чем больше фильмов посмотрел в жизни, тем каждый раз больше счастье наткнуться на что-то, что тебя взорвет внутри.

А.Д.: Вот Тарантино: смотрел в видеопрокате по пять фильмов в день и досмотрелся до того, что сам стал снимать.

С.С.: Насмотренность — важное дело, особенно в начале пути, когда у тебя складывается собственная картина мира.

А.Д.: Недавно открыли памятник Алексею Балабанову в Екатеринбурге, прошла большая балабановская выставка в Петербурге, твой сын Григорий снял документальный фильм «Брат навсегда», посвященный твоему другу-режиссеру. Вопрос москвички: нет ли идей как-то поселить Балабанова в ненавистной ему Москве? Может, придумать фестиваль его имени?

С.С.: Фестиваля пока нет, хотя инициативы были. Мы периодически проводим «Балабановские чтения» и планируем возобновить. А выставка, которую ты в том числе упомянула, была действительно удачной — два раза продлевалась в Петербурге, и из Москвы и Екатеринбурга до сих пор поступают предложения ее повторить.

А.Д.: Ее можно пересобрать.

С.С.: Можно — в том же формате или в каком-то ином. Мы не против, но это не наш профильный вид деятельности — мы принимали активное участие в петербургской выставке, но не все секреты этого мастерства знаем; есть хорошие партнеры. В Москве почти нет подходящих помещений, а это выставка-блокбастер с большой застройкой, дорогая.

А.Д.: Три тысячи квадратов подойдет?

С.С.: Да, три тысячи квадратных метров было в Петербурге — и хочется сделать не меньше, лучше больше. Москва — город роскошный, центр мира, но подходящих помещений под выставку наши партнеры, Музейное бюро Planet9 (кстати, их название — в рифму к нашему разговору), пока не нашли. Есть разные предложения, недавно мы возобновили этот разговор — может, что-то образуется. Балабанов такой выставки заслуживает. Вообще, мы поддерживаем все инициативы, которые идут от народа, — как тот же екатеринбургский памятник: они абсолютно правы, что гордятся таким земляком, сам Бог велел.

А.Д.: Я видела эту выставку в Питере два раза — специально ездила. Это значимое своеобразное продолжение того, что Балабанов пытался сказать. Она получилась живая, эластичная — и я бы не пошла смотреть снова полную копию, а пошла бы только на пересобранную версию. У вас есть такая возможность — у тебя же все эти кураторы под рукой?

С.С.: Нет, это особый вид деятельности — не надо лезть туда, где ты недостаточно компетентен. Куратор, которая все это придумала, — Тата Гетман, и Planet9, которая все это воплотила, — вот кто должен этим заниматься. Сказать, что мы, кинокомпания, сами пойдем и сами все сделаем, было бы просто неправильно. Может, и возможно, но вряд ли результат будет тем, что нужно.

А.Д.: В любом случае пусть люди в печати узнают, что требуется пространство побольше — на четыре тысячи квадратов. Цифры надо повышать, надо куда-то двигаться. Господа спонсоры, где вы?

С.С.: Да, продюсеры тоже любят работать с большими бюджетами, делать большой фильм — это особое приключение и особое наслаждение. Не значит, что он будет лучше маленького — маленькие бывают настолько прекрасны, что глаз не оторвать. Но само ощущение мощи, решения огромного количества задач — это всегда круто.

А.Д.: Напоследок дурацкий вопрос, но все же: какой последний фильм ты посмотрел, который примирил тебя с действительностью и всерьез вдохновил?

С.С.: Понимаешь, я с этой действительностью живу, потому что я, что называется, настоящий сказочник. Есть у нас фильм «Горыныч» — тоже сказка-фэнтези, недавно вышел, с Сашей Петровым в главной роли и милым дракончиком Горынычем. Там есть фраза в исполнении блестящего эксцентрического актера актера Романа Курцына: «Я родился готовым». Это про меня. Я с юности понимал, что в жизни не бывает только майского дня, где все танцуют и поют, — будет иначе, будет по-всякому. Примирять меня с действительностью не нужно: мой психотип и так понимает, что не все от тебя зависит. Я, как говорится, креатор: что я сам могу и хочу — за то отвечаю, за то дерусь и все, что могу, отдаю на этот алтарь.

А так, из российского кино посмотрел недавно несколько неплохих фильмов. «Здесь был Юра» Сергея Малкина — хороший кинодебют, основан на жизненном опыте автора, режиссера, что дало правдивость, трушность. И еще один — «Коммерсант» братьев Кравчуков. Хорошая тюремная история, которую оценил зритель, — может, даже неожиданно для самих создателей. Это сильный дебют, и для меня важно отметить его особо: мне хочется, чтобы наше кино было максимально разнообразным по жанру, мне важно, когда делают что-то, чего в текущем репертуаре, в общем, нет.

Отчасти и «Девятая планета» — про это же: у нас практически нет таких фильмов, а это очень кинематографичный жанр — фантастический экшен, фантастика в целом. Мне непросто, я отчетливо осознаю риски: многие наши зрители считают, что это территория Голливуда, и отечественному кинематографу нечего туда соваться. Но я рассчитываю, что благодаря нашим парням — главным героям — фильм будет восприниматься как очень естественный, наш, свой. И фокус-группы это подтверждают.

При этом у него есть и глобальный потенциал. Думаю, что фильм поставит рекорд по продажам среди российского кино на зарубежных рынках, — говорю это на основе уже состоявшихся переговоров. И буду рад, если это подтвердится, — не потому, что я лично получу больше денег, а потому, что хорошее кино, если у него нет какой-то сугубо национальной специфики, должно быть вне границ.

Главный редактор Алеко Надирян

Арт-директор Анастасия Гросс

Продюсер Нино Аршба

Ассистент продюсера Екатерина Семенова

Гафер Антон Дурягин @l.a.assistance 

Визажист и стилист по прическам Белла Алексанян

Благодарим культурную гостиную Lenuar за помощь в проведении съемки.