Предупреждаем — история очень трогательная. В новогоднюю ночь 1945 года маленький Рудольф Нуреев впервые оказался в театре. Его мама сумела провести на спектакль всю семью по одному билету — чем не новогоднее чудо?

В ту ночь с дальнего балкона театра Рудольф увидел балет «Песня журавлей» — и в тот момент понял, что хочет посвятить свою жизнь танцу. Для Нуреева Новый год стал не просто праздником, а точкой отсчета с которой началась блестящая карьера танцовщика. 

Антон Павлович Чехов, судя по всему, относился к Новому году без особого пиетета. В 1898 году он его вообще не встречал, а лег спать в 11 вечера, как осознанный человек. Зато в письме сестре с заметным удовольствием сообщал, что некое русское семейство из Канн прислало ему цветы, от которых долгое время в комнате стоял аромат. Утром первого января сюрпризы не закончились: писатель принял посылку от консула — бутылку коллекционного вина 1811 года.

Пусть пышным праздником Новый год для Чехова и не был, зато в письмах-поздравлениях он щедро желал друзьям и родственникам всего самого нужного. Издателю газеты «Новое время» Алексею Сергеевичу Суворину — «покоя и тьму-тьмущую денег», а брату Александру фирменной иронией отправил такой пассаж: «желаю тебе выиграть 200 тысяч и стать действительным статским советником, а наипаче всего здравствовать и иметь хлеб наш насущный в достаточном для такого обжоры, как ты, количестве».

Самый забавный и абсурдный новогодний эпизод достался Сергею Довлатову, которым он поделится в своем «Чемодане». Будучи сотрудником республиканской партийной газеты, писатель согласился выступить на школьном утреннике в образе Деда Мороза. За этот перфоманс ему пообещали 15 рублей и три выходных. Кто бы отказался? 

На сцену он вышел со всеми необходимыми атрибутами: борода, белая шапка, тулуп и корзина с подарками. Рост позволял выглядеть максимально аутентично. Дождавшись, когда дети в зале затихнут, Довлатов сказал: «Здравствуйте, дорогие ребята! Вы меня узнаете?». Из первых рядов послышалось: «Ленин! Ленин!»

Дмитрий Шостакович любил отмечать Новый год дома, в кругу близких. По воспоминаниям жены Ирины, в праздники они смотрели фильмы Чарли Чаплина, которого очень любил композитор. Иногда на просмотр собирались и соседи, в том числе Ростроповичи, а однажды на праздник заглянула семья британского композитора Бенджамина Бриттена.

Шостакович, можно сказать, одним из первых составил вишлист. На каждый праздник ему  дарили подсвечники. Причина практичная — в свой день рождения он зажигал столько свечей, сколько ему исполнилось лет. И с каждым годом подсвечников, разумеется, требовалось все больше. 

Фаина Раневская, судя по воспоминаниям близких, превращала любой праздник  в ярмарку безусловной щедрости. Она была до крайности гостеприимна и просто обожала дарить ценные подарки.

Из ее дома нельзя было уйти без редкой книги, картины или флакончика духов — сюрприз находился для каждого. Новый год для Раневской был не про ритуалы, а про возможность порадовать окружающих и сделать это с размахом. 

Из дневников Елены Сергеевны Булгаковой мы знаем, что Новый год в их доме был тщательно спланированным безумием. Вот что она пишет про празднование 1937 года:

«Новый год встречали дома. Пришел Женичка. Зажгли елку. Были подарки, сюрпризы, большие воздушные шары, игра [сценок] с масками».

Гости с задором били чашки с обозначением уходящего года, звонили друзья с поздравлениями, заходили запоздавшие визитеры и поднимали тосты за то, чтобы следующий год оказался счастливее предыдущего. Запись заканчивается простой фразой, которую каждый из нас держит в голове во время боя курантов: «Дай Бог, чтобы 1937-й был счастливей прошедшего!»

Новый год 1917-го Осип Мандельштам встретил без бурных празднеств и, кажется, без малейшего интереса к самой дате. 31 декабря он пришел отобедать к своему другу Сергею Платоновичу Каблукову и задержался до глубокой ночи — уехал уже после полуночи.

Темы разговоров друзей были далеки от новогодних тостов: поэт читал другу свежие стихи, насыщенные эротическими переживаниями. По воспоминаниям современников, в этот период в его жизни появилась женщина, а вместе с ней нахлынула волна эмоций. Получается, Мандельштам — тот самый друг, которого на кухне в четыре утра приходится уговаривать не писать бывшей. По возможности — ни сообщений, ни стихов.