Этери Тутберидзе: «Что изменится, если я буду на обложках журналов или на билбордах?»

Я не считаю себя публичным человеком. Моя профессия к этому не обязывает. Я могу доказывать качество своей работы только результатами — через достижения моих спортсменов. Что изменится, если я буду на обложках журналов или на билбордах? Это никак не повлияет на то, как я работаю каждый день. Ни один пиар-ход не будет убедительнее, чем победы моих спортсменов.

Как раз нет. У меня даже есть такая фраза: «Бог велел делиться». Я делюсь — опытом, знаниями, результатами — и не страдаю от того, что где-то там моя работа остается незамеченной. Главное — чтобы работала команда и были результаты.

Невозможно все время оглядываться и объяснять: «Ребята, это неправда, я не такая». Темы и вопросы общества всегда примерно схожие. В первую очередь о том, что я жестокий тренер. Мне кажется, обсуждения такого рода помогают другим людям оправдать свою неуспешность. Как будто мы используем какие-то методы, которые не используют они. Так им, наверное, проще объяснить наши результаты. Но нет — мы просто работаем, как все. И у нас тоже не всегда все получается.

Да, мы были на стадионе Юных пионеров, и я через стекло смотрела на тренировку на льду. Мне действительно очень понравилось, захотелось так же кружиться на льду, как снежинки. Дети же в этом возрасте не думают, что вот, я еще малышка, зачем мне это все. Ребенок, наоборот, старается показать: я умнее, сильнее, могу лучше, обратите на меня внимание! Тем более в моем случае, когда в грузинской семье четыре девочки и есть единственный сын. Конечно, мне хотелось чего-то своего.

Из меня не получилось «тепличного» ребенка по многим причинам. Во-первых, у меня три сестры, и у нас огромная разница в возрасте — со старшей 15 лет. Когда я была еще девчонкой, они были уже взрослыми, повыходили замуж, уехали. Я росла рядом с братом, и мне постоянно хотелось доказывать, что я есть, я могу. Это упрямство оттуда. Во-вторых, я родилась еще в Советском Союзе, в грузинско-армянской семье. Не знаю, будет ли это открытием, но к детям-нацменам относились иначе. Я со школьной скамьи чувствовала к себе другое отношение. Заходишь на каток, и все говорят не «Этери пришла», а «грузинка пришла». Другое отношение, понимаете?

И ты пытаешься как и дома доказать свою значимость, стараешься быть лучшей, так и в школе — тебе пятерку получить сложнее, чем другим детям. Ты все время борешься. Но я в лотерею никогда не выигрывала, подарков от жизни не ждала, как-то всегда все давалось тяжело, и для меня это было нормой. У меня даже с мамой разговор был: «Ну зачем ты меня назвала Этери? Почему не Лена, Саша, Маша?» А она: «Я и не хотела называть тебя Этери». Спрашиваю: «А как же ты хотела меня назвать?» — «Мадлен или Лаура». И я: «Ну спасибо, пусть будет Этери».

Я часто слышала от мамы фразу «Терпение и труд все перетрут». Мои родители были довольно строгими, и, наверное, именно это повлияло на то, что я старалась передать Диане: дисциплину, настойчивость, умение ставить перед собой цель, идти к ней и терпеть. Но, думаю, лучше задать этот вопрос Диане. Сейчас ей 22, и при всех ее сильных качествах она очень чувствительная и ранимая. Даже сейчас, если с ней говорить в строгом тоне, она может остро это воспринять. Иногда я, наоборот, хочу, чтобы она реагировала жестче, с большей дерзостью — особенно когда сталкивается с давлением извне.

Мне кажется, я не властная мама — абсолютно. Просто она у меня такая добрая и мягкая. Мы два разных человека. При этом у нее есть серьезные цели, желания, и я уважаю ее решения. Если бы она захотела, она могла бы спокойно жить в Москве рядом с мамой, и я бы все для нее делала. У меня единственный ребенок.

Когда Диане исполнилось 16 и она сказала: «Я не вижу здесь тренера, который был бы в нас заинтересован, профессионала, который может научить хорошо кататься и стать настоящим спортсменом», — вот тогда она проявила ту самую настойчивость. Бомбился мой телефон: «Я поеду — и все! Мы должны тренироваться там!» А я говорю: «Ну как ты себе это представляешь? Это очень большое расстояние, я по хлопку туда не доеду. Ничем не смогу помочь». Но она проявила характер, как бы я ни пыталась ее переубедить.

Безусловно, у спортсмена должна быть дисциплина, и мы этому учим. Родители должны нам в этом помогать. Спортсмен должен понимать, что у него режим: утром проснулся, умылся, почистил зубы, позавтракал тем, чем нужно, ничего лишнего, пришел вовремя, размялся, потренировался. И если тренер дал задание, не надо его оспаривать. Должна быть установка: задание надо выполнить. Если не будет в голове сомнений: «А надо ли это делать?», «Зачем тренер мне это дает?», «А не перегрузят ли меня?» — и так далее, то при выходе на старт не будет вопросов относительно себя из серии «А смогу я это сделать?», «Готов ли я?», «Не слишком ли волнуюсь?». Спортсмен просто пойдет и выполнит программу. Дисциплину надо тренировать в процессе, то есть каждый день. Просто. Каждый день приходи и делай.

Раньше не было такого понятия. Нам все доставалось тяжело, и мы считали, что так и должно быть. А теперь, может быть, потому что это новое поколение, мы позволяем «выгорать». Меня, если честно, раздражает, что обычная усталость может прикрываться этим термином.

Сейчас у нас тренируются совсем маленькие девочки, малышки: у них еще даже не начались старты, а они уже работают с психологами. При том что, как мне кажется, спортивная карьера — это украшение, прелюдия. Реальная жизнь начнется позже. Тренер подавляет? Тогда поменяй тренера. Если на тебя тренер давит и ты считаешь, что в другом месте тебе будет лучше, — иди к другому. Ты уже не веришь этому тренеру, сомневаешься в том, что он прав. Как работать без доверия? Как идти к результатам? Так ничего не получится. Ты должен верить, что все, что говорит тренер, все, что он делает, — во благо. Это командная работа.

С моим долгим опытом у меня были спортсмены, которые сопротивлялись в процессе подготовки, и те, с которыми мы шли весь путь вместе. Фигуристов, которые сопротивлялись, ты просто своим усилием, своим желанием ведешь вперед, потому что понимаешь, что спортсмен должен бороться за победу, за пьедестал, нужна медаль. И вот стоит твой фигурист на подиуме, и все счастливы. А у тебя на душе пустота, потому что ты как будто всего себя выложил без остатка

В моей работе важно понимать, что спортсмены и родители — они все сложные. Как только они добиваются серьезных результатов, то сразу забывают, кто их туда привел. Тут главное — не ждать благодарности. Никогда. Нужно задать себе вопрос и честно на него ответить: а если бы я знала, что спортсмен, завоевав олимпийскую медаль, через два дня перестанет со мной здороваться и будет делать вид, что меня не знает, я бы проделала тот же путь или не стала бы вкладываться? И мой ответ: да, я бы прошла тот же путь. Вложилась бы точно так же. Потому что я делаю это в первую очередь только для себя, чтобы себя уважать и не сожалеть об упущенной возможности.

В каком моменте? Когда спортс­мен не здоровается? (Смеется.) Да, это неприятно, больно, можно разные синонимы подбирать. Сначала ты на эмоциях, но какая разница? Потом спрашиваешь себя, и ответ все равно однозначный: прошла бы снова и снова вложилась бы точно так же. В такие моменты я понимаю, что могу состояться в своей профессии только через спортсмена. Как ни странно, тех спортсменов, которые до сих пор приезжают и благодарят, очень мало. Наверное, это как в семье — ребенок редко благодарит родителей за то, что состоялся в жизни.

А как же! Я же не выйду на лед, я же не буду толкать речи! Моя профессия — приводить спортсменов к результату. И мне надо, чтобы меня услышали и сделали то, что я говорю. Особенно когда три, четыре, пять фигуристок на льду. И у каждой сложный характер. А в процессе надо объяснять, ради чего все эти тренировки. Ты же еще воспитываешь их и их родителей. Объясняешь, что вот здесь надо потерпеть, поработать. Потому что будет чемпионат, Олимпиада, где вы можете победить и обеспечить себя на всю оставшуюся жизнь.

Но есть большой минус от таких коротких целей — пройдя этот путь, завоевав свою медаль, они не хотят продолжать. Есть спортсменки, которые любят спорт и просто им занимаются. А есть те, которые идут к цели, добиваются, получают медали — и все, больше не хотят. И что, их заставлять? Зачем? И как можно заставить? Это же спорт, где они должны сами приходить и вкалывать, по собственной воле.

Фигурнокатательные родители — отдельная история. Такой родитель должен целиком посвятить себя ребенку и его занятиям. Помогать во всем безотлагательно, защищать, даже если ребенок неправ, — это я отлично понимаю. Не только помогать, но и присутствовать практически на каждой тренировке. Должна быть безоговорочная материнская любовь. По опыту, у всех девочек, которые состоялись, были именно такие родители, с такой любовью. По сути, это грандиозная жертва. Ты жертвуешь своей жизнью и, соответственно, должен понимать, ради чего ты это делаешь. Потому что родитель вряд ли дождется любви такого же масштаба в ответ, скорее наоборот.

Я все время задаю себе этот вопрос. Смогла бы я так же? Думаю, что да. Наверное, смогла бы. Потому что, когда я раньше сидела на трибунах, просто наблюдала — я получала от этого удовольствие. Удовольствие от того, что могу быть мамой. Трудно сказать наверняка, ведь я не была внутри этой истории настолько глубоко.

У всех по-разному. С девочками, как правило, быстрее и проще. Они видят короткие дистанции: вот мне надо напрячься на полтора года или год — и я буду звездой. А у мальчиков такого нет. Мотивация «к лучшей жизни» с ними не работает.

Мне кажется, спорт, наоборот, может его по-своему украсить. У каждого детства — своя форма: кто-то проводит время во дворе с друзьями, кто-то — на сборах и соревнованиях. Спорт открывает другой мир. Начиная с десятилетнего возраста они становятся известны, пусть и в своем кругу, их обсуждают СМИ. К 13–14 годам некоторые выходят на международный уровень — это колоссальный опыт, который многим недоступен даже во взрослом возрасте. Их возят на турниры, снимают в проектах, девочкам шьют красивые костюмы, у них есть возможность показать всем результат своей работы. Это тоже детство — просто особенное.

В России так уж исторически сложилось: принято или жалеть, или критиковать. И часто окружающие, а потом и сами спортсменки начинают примерять на себя именно роль жертвы. Потому что на жалость у нас легче откликаются. Получается, спорт — это какое-то добровольное насилие.

Нет, жалости я не вызываю. (Смеется.)

Случается, наверное, сама себя внутренне пожалею, но не в профессиональных вопросах. И потом, чего себя жалеть? Жалость — это унижение, и для меня это неприемлемо.

Я могу быть в гневе, но обычно с теми людьми, с которыми работаю. Я требовательная. Мы работаем вместе, значит, должна быть дисциплина. Каждый сотрудник должен понимать, что нужно выполнить свою работу.

Конечно, я могу сказать что-то строже, чем нужно было, но не думаю, что прямо-таки перегибаю палку. А вообще (смеется), пункт первый: босс всегда прав. Если босс неправ, смотри пункт первый.

Многие спортсмены говорят: в спорте нет друзей. Я практически до 18 лет каталась, и у меня не было друзей. С детства, я так привыкла. Есть очень узкий круг людей, с которыми я общаюсь. И меня это более чем устраивает, потому что любое общение забирает энергию. И вообще, что такое дружба? Когда вам плохо, вы позвонили, друг приехал, выслушал, поддержал? Такого у меня нет.

Ну, наверное, такой человек у меня есть. Все же мне повезло, я смогла собрать вокруг себя хороших людей, с которыми мне комфортно. Скажем, у меня пробило колесо, я позвонила Дудакову. Говорю: «Серега, я стою там-то, приезжай, выручай». И через 40 минут он уже там и все сделал.

Ну почему, могут. Просто тут вопрос в том, что в следующий раз я не попрошу.

Это, конечно, была шутка. Может, это из-за того, что я мать-одиночка — привыкла рассчитывать только на себя. Это моя реакция на ситуацию, которую я вижу очень часто — и в жизни, и в работе. Когда ты привык делать все сам, когда ты не рассчитываешь ни на кого — даже если вокруг есть мужчины, — ты все равно берешь и делаешь. Потому что точно знаешь, что сделаешь это хорошо. И так тебе спокойнее.

Это мы уже проехали. Куда уже встречать? У меня нет времени. Я считаю, что семьи, которые состоялись, — это тоже профессия. Профессия быть женой, матерью. Любые отношения — это работа, причем ежедневная. Тогда мне придется выбирать — или я в семье, или я работаю. Конечно, ни одна нормальная женщина не планирует быть матерью-одиночкой. Все девушки видят себя принцессами, которых носят на руках, а вокруг все прекрасно, как в сказке. Но в жизни складывается так, как есть, ты не можешь повлиять на все обстоятельства. И ты либо принимаешь свою жизнь и рисуешь теми красками, которые есть, либо превращаешь себя в жертву и в каждом интервью рассказываешь, как тебе тяжело, как ты одинока. Я двигаюсь в другом направлении и прекрасно себя чувствую.

Нормально выглядеть — это тоже работа. Мне 51 год. (Улыбается.) И я не променяла личную жизнь на работу, я просто так живу. Мне нравится видеть результат своего труда, и я себя полностью реализую. Я окружила себя хорошими людьми, я не чувствую себя одинокой.

Мое мнение: если по какой-то причине сложилось так, что нет рядом мужчины, надо просто наслаждаться жизнью, как она есть. Нет причин страдать и кого-то искать — если надо, все найдется само. Если «сверху» не надо — придет другое дело, занятие. Мне кажется, если нужен брак, то семью лучше создавать до 30. Чем старше, тем ты требовательнее к жизни.