Маршалл Салинз — один из столпов исторической антропологии. В своей последней книге, которая вышла вскоре после его смерти в 2021 году, он предлагает рассмотреть, как в разных сообществах устроены религии, верования и ритуалы, почему люди обращаются к духам и сверхъестественному. Ученый рассматривает и современные культуры, и исторические — от инуитов и тробрианцев до цивилизаций Древней Месопотамии — и показывает, что во все времена мы контактировали с потусторонним, но это вовсе не признак «дикарей».

Итак, суть в следующем. Согласно общепринятой антропологической мудрости, люди прибегают к помощи духов, когда важное предприятие опасно или его исход неясен. Религия появляется там, где человеческие усилия сопряжены с риском, например во время войны или в огородничестве, когда урожай подвержен изменчивости погоды или нашествиям вредителей. Однако, согласно наблюдениям этнографа Саймона Харрисона, у народа манамбу в Новой Гвинее именно успех, а не неудача особенно заставляет вспомнить о духах и задействует их. Каждый взрослый, будь то мужчина или женщина, знает, как, когда и где сажать растения, но сады одних людей гораздо плодоноснее, чем у других: тотемические предки, которые «выпускают» урожай из  своих далеких деревень, избирательно благосклонны к ним.
 

Аналогично французский антрополог Филипп Дескола рассказывает об ачуарах Верхней Амазонки, у которых наиболее усердно взывают к богине на каждом этапе сельскохозяйственного цикла именно те садоводы, чьи навыки верны и никогда не подводят. Итак, вопрос состоит в том, когда же религия есть — или, возможно, когда ее нет?

 
Представление о том, что люди обращаются к религии там, где исход неопределен и где у них нет контроля над собственной судьбой, имеет глубоко доантропологические и домодерновые корни. Оно утвердилось уже в  классической Античности. Его часто цитируют по тексту древнегреческого историка Диодора Сицилийского, как, например, это делает шотландский философ-просветитель Дэвид Юм в своем замечательном трактате «Естественная история религии»: «Судьба… никогда не даровала человечеству полного счастья щедро и без зависти; она всегда примешивала ко всем своим дарам какое-нибудь бедствие, дабы путем кар принудить людей почитать богов, которых они при непрерывном благоденствии легко могли бы оставить без внимания и позабыть». В сущности, тот же топос снова и снова повторяется в эссе Юма. Особый интерес здесь представляет то, что само эссе — часть трансцендентальной революции в ее чистой формулировке эпохи Просвещения.

Юм ставит перед собой цель доказать, что религия создана людьми: она является проявлением человеческой природы при определенных отчаянных обстоятельствах — в противоположность существующим аргументированным доказательствам существования Бога «от разумного замысла». На древних людей в их варварском и невежественном состоянии не могли влиять никакие страсти, только «лишь повседневные человеческие аффекты: тревожные заботы о счастье, страх перед грядущим несчастьем, боязнь смерти, жажда мести, стремление удовлетворить голод и другие жизненные потребности.
 

Обуреваемые подобного рода надеждами и страхами, в особенности же последними, люди с трепетным любопытством исследуют направление будущих причин и рассматривают разнообразные противоречивые происшествия человеческой жизни. И в этом беспорядочном зрелище их смущенный и изумленный взор усматривает первые смутные проявления божества».

В аргументации Юма, однако, есть субдоминантная тема, на которую намекают как «надежды», так и «страхи»: люди, не имеющие контроля ни над тем, ни над другим, одинаково подвержены удачам и неудачам. Можно предположить, что у  них есть основания благоговеть и по поводу своих успехов. Именно этот аргумент я привожу здесь, и его вполне можно было бы изложить, сказав Юму: «Мир, в котором мы обитаем, представляет собой как бы огромный театр, причем подлинные пружины и причины всего происходящего в нем от нас совершенно скрыты». В таком случае божественное с той же необходимостью участвует в возможных достижениях людей, как и в возможных неудачах.

Антропологи, как правило, не улавливали этого. Основываясь на своих исследованиях на  Тробрианских островах, известный полевой исследователь и структурный функционалист Бронислав Малиновский отстаивал идею, что духи начинаются там, где заканчивается человеческий контроль. (Он называл это «магией», но, поскольку то, что обычно подразумевают под «магией», на самом деле включает сущности металюдей и силы металюдей, я не использую понятие «магия» на этих страницах). Оккультные силы заключались не просто в произносимых формулах, действиях практикующего или объектах, которые он или она могли использовать.

Заклинания эксперта по  ритуалам  — так называемого садового мага, часто верховного вождя или его назначенного близкого родственника, который обеспечивал успех выращивания ямса, — особым образом призывали силы духов-предков клана, и выращивание ямса было для Малиновского показательным примером. Невзирая на все надлежащие знания и трудолюбие жителей Тробриан, вмешательство предков, достигаемое с помощью серии ритуалов, соотнесенных с  определенными этапами цикла выращивания растений, они считали совершенно необходимым для удачного урожая. Что произошло бы, если бы ритуалы не были проведены, люди не могли сказать, поскольку этого никогда не случалось. Что они наверняка знали из опыта, так это то, что в зависимости от дождей и солнца, кустарниковых свиней и саранчи в некоторые годы ямс процветал, а в некоторые посадки были неурожайными. Исключительно из-за этой неопределенности, как утверждает Малиновский, люди прибегали к магии.

Земледелие не  уникально в  этом отношении: все нуждается в магии. «То, что было сказано относительно обработки земли, соответствует любому другому из множества видов деятельности, в которых работа и магия идут рука об руку и никогда не смешиваются». Люди знают все о строительстве каноэ и мореплавании, но на своих утлых суденышках «они все же остаются во власти мощных приливов и непредсказуемых течений, внезапных штормов в сезон муссонов и неведомых рифов. И здесь вступает в силу магия» — не говоря уж обо всей «магии», которую они вкладывали в свои плавания за море в рамках знаменитого обмена кула, чтобы уговорить своих партнеров по обмену расстаться со значимыми ценностями. 

 
Кроме того, есть еще и война. При всей силе и отваге воина остаются «элементы случайности и злого рока, из-за чего остается и необходимость в ритуальных заклинаниях». Более того, существуют заклинания для неконтролируемых событий  — болезней, старения и смерти. В итоге единственное занятие, которое, по  мнению Малиновского, находится полностью в пределах собственных возможностей жителей Тробриан и потому не требует вмешательства сил металюдей, — это рыбалка в спокойных водах лагуны, в отличие от опасностей глубоководной рыбалки. (У меня, однако, есть сомнения, так как в других сообществах Океании существует практика заручаться поддержкой духов, чтобы сделать рыболовные сети эффективными и привлечь косяки рыб к берегу вовремя).

Так или иначе, как недавно сообщил австралийский антрополог Марк Моско, тробрианские предки (балома)  — это «предполагаемые агенты магических практик, вовлеченные почти во все контексты воображаемой [sic] социальности живых людей и духов: деторождение, родство, клановость, свойство, мифологию, космологию, иерархию и ранги вождей, ритуальные действия (например, религиозные жертвоприношения, погребальный обмен, кула, праздник урожая миламала, колдовство и ведовство, соблюдение табу и так далее)». Получается, что предки — обязательные агенты во всех видах человеческой деятельности, рискованной или нет. Это некая высшая зависимость людей.