Чтение на выходные: отрывок из книги Самира Чопры «Тревожность: Философское руководство»

Самир Чопра — профессор философии в Бруклинском колледже Городского университета Нью-Йорка, исследователь экзистенциализма, буддизма, философских и правовых основ искусственного интеллекта, а также политики и этики технологий. В своей новой книге он доказывает: тревога — неотъемлемая часть человеческой природы, и не испытывать ее было бы противоестественно. Чопра анализирует религиозные подходы и социальные теории и показывает, как философское осмысление тревоги помогает поладить с ней, научиться с ней жить и обрести в ней союзника.

Наше существование — это в полном смысле слова философская проблема: мы не знаем своего пути, а картой нас не снабдили. И если когда-то такая карта и была нам дана — религией, Богом и откровением, — то с тех пор благодаря науке, философии, интеллектуальным и концептуальным революциям мы узнали, что эти карты были созданы такими же людьми, как мы, — растерянными, дезориентированными, тревожными, — а не всеведущей сверхъестественной инстанцией. Экзистенциалисты приветствуют, утверждают и даже превозносят вытекающие из этого неопределенность, смятение и сопутствующую им тревогу, пусть и мучительную, но побуждающую исследовать себя и мир. Экзистенциалисты стремились не излечить или устранить тревогу; они искали способы жить с ней и даже воспринимать ее как признак подлинно проживаемой жизни — жизни, находящейся в истинном контакте с неумолимыми требованиями бытия. В формулировках экзистенциалистов мы находим как ужасы первозданной тревоги — о чем свидетельствуют многочисленные семантические эквиваленты понятия «тревога»: «ужас» (dread), «экзистенциальный страх» (angst), «томление» (anguish), «гнетущее предчувствие» (foreboding) и «мука» (agony) в корпусе экзистенциалистских текстов, — так и ее освобождающие стороны, возможности, которые она предоставляет для самопознания, подлинной жизни и принятия моральной и метафизической ответственности за наши действия и обязательства.

Для экзистенциалистов тревога была мостом между философией и психологией. Экзистенциализм, таким образом — и это крайне важно, — заставил обратить внимание на настроения и чувства, которые сопровождали человеческие решения и умозаключения. Философствуют люди, которые мыслят, чувствуют, испытывают эмоции; эти чувства лежат в основе тех многозначительных философий, которые мы создаем, превращая их в исповеди, автобиографии и самокопание. Таким образом, наши эмоции и разум неразделимы; наше грубое эмпирическое, профанное тело и наши преходящие, изменчивые, неопределенные настроения важны так же, как бесстрастный, абстрактный разум; мы отчуждены и брошены на произвол судьбы, когда наши мыслящие и чувствующие «я» разделены. Поэтому экзистенциалисты практически не делали различий между психологическими исследованиями и философскими размышлениями и изысканиями, допуская, что тревога — эмоция — рассматривается как философская проблема; их труды выкристаллизовали интуитивные догадки о человеческой ситуации, которые долгое время разделяли и вынашивали философы, теологи, писатели и поэты, и придали им новую литературно-философскую форму; они привнесли в философский анализ остроту психологической утонченности и откровенности, характерную для философии XIX и XX веков в западной традиции.

Для экзистенциалистов целый набор понятий — так называемые предельные заботы — был взаимосвязан: свобода, смерть, ничто, ответственность, подлинность. Размышление о чем-то одном подсказывало пути к другим, и каждый такой путь был вымощен тревогой о его конечной точке, о его продолжающемся развитии: наша метафизическая свобода выбора лежала в основе нашей тревоги по поводу возможности моральной или эмпирической ошибки, нашей ответственности за свои действия, нашего поиска подлинного существования. Постоянное присутствие смерти в нашей жизни служило напоминанием о прекращении возможностей, о непознаваемом ничто, лежащем за чертой, отмечающей непреодолимый барьер для мирских стремлений и надежд. Несмотря на разнообразие литературных стилей, теоретических формулировок и интересов экзистенциалистов, их объединяла убежденность в том, что человек — чем или кем бы он ни был — создается, определяется, изобретается и конструируется, а не открывается или обнаруживается как нечто, снабженное предопределенной сущностью и готовым жизненным планом. В нашем первозданном состоянии до сотворения и рождения мы ожидаем определения, идентификации и классификации; нет никакой предсуществующей сущности, ожидающей своей реализации. Постоянным, непреходящим состоянием такого временного существа — всегда находящегося в процессе становления, никогда не завершенного, никогда не пребывающего в покое, «чужака в чужой стране», осознающего смерть как надвигающуюся неизбежность, нереализованную возможность и в конечном итоге небытие как постоянное присутствие в течение жизни, — была тревога.

Экзистенциалисты остро осознавали и воспринимали фундаментальный факт человеческого бытия: мы — даже самые мудрые, знающие и могущественные — не уверены в том, что нам принесет будущее. Экзистенциалисты рассматривали эту чреватую последствиями неопределенность как свидетельство еще не сотворенного мира и личности, как доказательство свободы выбора и действия, которыми мы «наслаждаемся». Свобода — это наша награда, наша медаль, наше посвящение за то состояние, в котором мы оказываемся, за те трудности, с которыми сталкиваемся. Свобода — это высоко ценимое моральное и политическое благо; экзистенциалисты превозносят ее и за обещанное ею избавление от заранее расписанного будущего. В те моменты, когда мы не рефлексируем, мы жаждем этой свободы, считая предопределенную жизнь участью автомата. Но эта свобода дается ценой вызывающей тревогу неопределенности.

Таким образом, экзистенциалисты назвали тревогу неотъемлемой частью нашего понимания себя как свободных существ, лишенных какой-либо предопределенной и установленной сущности и ответственных за свое самосозидание. Быть свободными — значит испытывать тревогу, потому что нам приходится считаться с необходимостью делать выбор, определяя очертания нашей жизни и нашей судьбы. Неопределенность свободно действующего и выбирающего существа и связанная с ней тревога становятся неотъемлемым элементом человеческого существования и сознания. Однако наша свобода отнюдь не воспринимается как благословение или избавление; напротив, она ощущается как ужас, жуткий страх, ангст. Большая часть нашей жизни проходит под бременем тревожного избегания или отрицания этой свободы; неудивительно, что мы бежим в объятия кого-то или чего-то — социального, интеллектуального или даже фармакологического, — что может уменьшить нашу свободу, дабы мы меньше ощущали ее проклятое благословение; мы бесконечно изобретательны в бегстве от свободы решать, как мы должны и можем жить.

Экзистенциалист номер один для многих образованных обывателей — это французский философ Жан-Поль Сартр с его неизменной трубкой и любовью к кофе. И не зря: он предложил емкие формулы для выражения экзистенциалистских идей и точно выразил их центральные тезисы в философских трактатах (в том числе сложном и туманном «Бытии и ничто»), а также в романах и пьесах. В вопросах теории Сартра часто считают зависимым от его предшественников, философов Серена Кьеркегора и Мартина Хайдеггера; это касается таких понятий, как человеческая свобода, сознание, экзистенциальный абсурд и ничто. Но об этих концепциях больше читателей узнали от Сартра, чем от Кьеркегора или Хайдеггера; а его работы о неподлинности и «ложной вере» особенно часто цитируются. (Отчасти эта популярность объясняется использованием Сартром литературных форм для выражения своих идей; его роман «Тошнота» и пьеса «За закрытыми дверями» — культурные иконы своего времени, а их наиболее запоминающиеся строки пригодятся и в будущем.) Сартра иногда считают первоисточником экзистенциализма, потому что его формула (или лозунг) «существование предшествует сущности» обобщает центральную экзистенциальную идею: мы не рождены для воплощения предопределенно�