Самир Чопра — профессор философии в Бруклинском колледже Городского университета Нью-Йорка, исследователь экзистенциализма, буддизма, философских и правовых основ искусственного интеллекта, а также политики и этики технологий. В своей новой книге он доказывает: тревога — неотъемлемая часть человеческой природы, и не испытывать ее было бы противоестественно. Чопра анализирует религиозные подходы и социальные теории и показывает, как философское осмысление тревоги помогает поладить с ней, научиться с ней жить и обрести в ней союзника.

Наше существование — это в полном смысле слова философская проблема: мы не знаем своего пути, а картой нас не снабдили. И если когда-то такая карта и была нам дана — религией, Богом и откровением, — то с тех пор благодаря науке, философии, интеллектуальным и концептуальным революциям мы узнали, что эти карты были созданы такими же людьми, как мы, — растерянными, дезориентированными, тревожными, — а не всеведущей сверхъестественной инстанцией. Экзистенциалисты приветствуют, утверждают и даже превозносят вытекающие из этого неопределенность, смятение и сопутствующую им тревогу, пусть и мучительную, но побуждающую исследовать себя и мир. Экзистенциалисты стремились не излечить или устранить тревогу; они искали способы жить с ней и даже воспринимать ее как признак подлинно проживаемой жизни — жизни, находящейся в истинном контакте с неумолимыми требованиями бытия. В формулировках экзистенциалистов мы находим как ужасы первозданной тревоги — о чем свидетельствуют многочисленные семантические эквиваленты понятия «тревога»: «ужас» (dread), «экзистенциальный страх» (angst), «томление» (anguish), «гнетущее предчувствие» (foreboding) и «мука» (agony) в корпусе экзистенциалистских текстов, — так и ее освобождающие стороны, возможности, которые она предоставляет для самопознания, подлинной жизни и принятия моральной и метафизической ответственности за наши действия и обязательства.

Для экзистенциалистов тревога была мостом между философией и психологией. Экзистенциализм, таким образом — и это крайне важно, — заставил обратить внимание на настроения и чувства, которые сопровождали человеческие решения и умозаключения. Философствуют люди, которые мыслят, чувствуют, испытывают эмоции; эти чувства лежат в основе тех многозначительных философий, которые мы создаем, превращая их в исповеди, автобиографии и самокопание. Таким образом, наши эмоции и разум неразделимы; наше грубое эмпирическое, профанное тело и наши преходящие, изменчивые, неопределенные настроения важны так же, как бесстрастный, абстрактный разум; мы отчуждены и брошены на произвол судьбы, когда наши мыслящие и чувствующие «я» разделены. Поэтому экзистенциалисты практически не делали различий между психологическими исследованиями и философскими размышлениями и изысканиями, допуская, что тревога — эмоция — рассматривается как философская проблема; их труды выкристаллизовали интуитивные догадки о человеческой ситуации, которые долгое время разделяли и вынашивали философы, теологи, писатели и поэты, и придали им новую литературно-философскую форму; они привнесли в философский анализ остроту психологической утонченности и откровенности, характерную для философии XIX и XX веков в западной традиции.

Для экзистенциалистов целый набор понятий — так называемые предельные заботы — был взаимосвязан: свобода, смерть, ничто, ответственность, подлинность. Размышление о чем-то одном подсказывало пути к другим, и каждый такой путь был вымощен тревогой о его конечной точке, о его продолжающемся развитии: наша метафизическая свобода выбора лежала в основе нашей тревоги по поводу возможности моральной или эмпирической ошибки, нашей ответственности за свои действия, нашего поиска подлинного существования. Постоянное присутствие смерти в нашей жизни служило напоминанием о прекращении возможностей, о непознаваемом ничто, лежащем за чертой, отмечающей непреодолимый барьер для мирских стремлений и надежд. Несмотря на разнообразие литературных стилей, теоретических формулировок и интересов экзистенциалистов, их объединяла убежденность в том, что человек — чем или кем бы он ни был — создается, определяется, изобретается и конструируется, а не открывается или обнаруживается как нечто, снабженное предопределенной сущностью и готовым жизненным планом. В нашем первозданном состоянии до сотворения и рождения мы ожидаем определения, идентификации и классификации; нет никакой предсуществующей сущности, ожидающей своей реализации. Постоянным, непреходящим состоянием такого временного существа — всегда находящегося в процессе становления, никогда не завершенного, никогда не пребывающего в покое, «чужака в чужой стране», осознающего смерть как надвигающуюся неизбежность, нереализованную возможность и в конечном итоге небытие как постоянное присутствие в течение жизни, — была тревога.

Экзистенциалисты остро осознавали и воспринимали фундаментальный факт человеческого бытия: мы — даже самые мудрые, знающие и могущественные — не уверены в том, что нам принесет будущее. Экзистенциалисты рассматривали эту чреватую последствиями неопределенность как свидетельство еще не сотворенного мира и личности, как доказательство свободы выбора и действия, которыми мы «наслаждаемся». Свобода — это наша награда, наша медаль, наше посвящение за то состояние, в котором мы оказываемся, за те трудности, с которыми сталкиваемся. Свобода — это высоко ценимое моральное и политическое благо; экзистенциалисты превозносят ее и за обещанное ею избавление от заранее расписанного будущего. В те моменты, когда мы не рефлексируем, мы жаждем этой свободы, считая предопределенную жизнь участью автомата. Но эта свобода дается ценой вызывающей тревогу неопределенности.

Таким образом, экзистенциалисты назвали тревогу неотъемлемой частью нашего понимания себя как свободных существ, лишенных какой-либо предопределенной и установленной сущности и ответственных за свое самосозидание. Быть свободными — значит испытывать тревогу, потому что нам приходится считаться с необходимостью делать выбор, определяя очертания нашей жизни и нашей судьбы. Неопределенность свободно действующего и выбирающего существа и связанная с ней тревога становятся неотъемлемым элементом человеческого существования и сознания. Однако наша свобода отнюдь не воспринимается как благословение или избавление; напротив, она ощущается как ужас, жуткий страх, ангст. Большая часть нашей жизни проходит под бременем тревожного избегания или отрицания этой свободы; неудивительно, что мы бежим в объятия кого-то или чего-то — социального, интеллектуального или даже фармакологического, — что может уменьшить нашу свободу, дабы мы меньше ощущали ее проклятое благословение; мы бесконечно изобретательны в бегстве от свободы решать, как мы должны и можем жить.

Экзистенциалист номер один для многих образованных обывателей — это французский философ Жан-Поль Сартр с его неизменной трубкой и любовью к кофе. И не зря: он предложил емкие формулы для выражения экзистенциалистских идей и точно выразил их центральные тезисы в философских трактатах (в том числе сложном и туманном «Бытии и ничто»), а также в романах и пьесах. В вопросах теории Сартра часто считают зависимым от его предшественников, философов Серена Кьеркегора и Мартина Хайдеггера; это касается таких понятий, как человеческая свобода, сознание, экзистенциальный абсурд и ничто. Но об этих концепциях больше читателей узнали от Сартра, чем от Кьеркегора или Хайдеггера; а его работы о неподлинности и «ложной вере» особенно часто цитируются. (Отчасти эта популярность объясняется использованием Сартром литературных форм для выражения своих идей; его роман «Тошнота» и пьеса «За закрытыми дверями» — культурные иконы своего времени, а их наиболее запоминающиеся строки пригодятся и в будущем.) Сартра иногда считают первоисточником экзистенциализма, потому что его формула (или лозунг) «существование предшествует сущности» обобщает центральную экзистенциальную идею: мы не рождены для воплощения предопределенной метафизической сущности, совершенной, абстрактной платоновской Идеи, в которой я являюсь лишь несовершенным воплощением; скорее, я существую, сначала появляюсь на свет, а затем создаю себя. Моя жизнь — это летопись моих попыток сконструировать себя посредством моих решений; я выясняю, кто я, по ходу дела создавая себя. Конец истории — это момент откровения, когда я узнаю, во что мои поступки и решения превратили мою жизнь и меня самого; в самом деле, именно тогда человечество узнает, какова природа человека. Разворачивающаяся картина — это не открытие предсуществующего сценария; на самом деле мы наблюдаем, как человек возникает через производство себя во времени. 

Экзистенциализм Сартра — это гуманистический атеизм, где человек и его сознание, а не божественная сущность, являются определяющими факторами этого мира. Человек начинается как «ничто», а не как монета, на которой навсегда выбита ее стоимость, и формирует не только себя, но и все человечество своими действиями и выборами. Мир, в который мы приходим, создан другими людьми, такими же, как мы; когда мы его покидаем, мы добавляем свой камешек в кучу, видимую для всех; эти камешки в свою очередь подготовят мир для следующего сознания, подобного нашему. Нет никакой трансцендентной, внешней власти — такой как Бог или абстрактный, безличный космический порядок, — которая управляла бы, определяла и оценивала этот мир; человек — это мера всех вещей, и нет вечных истин — ни моральных, ни духовных, — независимых от человека, делающих их таковыми. Это возлагает на нас огромную ответственность, ведь коллективная совокупность человечества, как мы ее понимаем, — это сумма индивидуальных поступков и решений; с каждым действием и решением я добавляю кирпич в стену этого сооружения, служа примером каждый раз, когда делаю выбор и предпринимаю действие. Сартр утверждал, что такая неизбежная, неотвратимая свобода — это «приговор» вновь и вновь создавать себя и человечество. Это экзистенциальная ответственность, возложенная на нас, гораздо более тяжелая, чем основанное на генах воспроизводство видов, продиктованное нашей биологией, которое может осуществляться бездумно, просто как физический импульс. Мы обнаруживаем, что нас «забросили» в определенное место и время, которое мы не выбирали, но в котором мы должны действовать и которое должны сделать по-настоящему нашим. Мы пробуждаемся, чтобы найти себя в этом мире; наше место в нем, смысл всего этого будет определяться нами; мы вынуждены делать это.

Обладание свободой, поскольку оно характеризуется тревогой, не является безусловной радостью; мы спасаемся бегством, действуя искусно и убедительно, чтобы соответствовать устоявшимся ожиданиям и нормативным стандартам других. В этом «нормальном» состоянии я такой, каким меня хочет видеть мир. Я воображаю, что это и есть моя свобода, потому что некритично купился на навязанную, доминирующую в обществе версию. Это даетмне стабильное «я», узнаваемую идентичность, убежище в зоне вымышленного комфорта; это дает мне сценарий для игры, шпаргалку для моих ежедневных выступлений в этом мире. Но это принятие конформизма — акт «ложной веры», неподлинности, поскольку в поисках безопасных, защищенных и заранее очерченных ситуаций мы находим не свободу, а ограничения и сдерживание. Эти социальные договоренности смягчают чью-то тревогу, загоняя нас в предсуществующие рамки действий и мыслей, чтобы там мы погрязли в своем несчастье и тревоге, чувствуя себя посторонними и чужими в мире, который мы не создавали и не выбирали.

По мнению экзистенциалистов, обращая внимание на тревогу, но не рассматривая ее в качестве патологии, мы приветствуем ее как послание, которое сообщает нам о возможностях нашей жизни, о неопределенном и еще не решенном будущем, которое предстоит определить нам, о наших самых дорогих ценностях и самом тяжком бремени. Было бы не о чем тревожиться, если бы наша жизнь была расписана, все траектории и действия четко определены, судьба предначертана и удачи предрешены; на сценах жизни мы видели бы на гигантских телесуфлерах наши реплики и бесстрашно их произносили, не опасаясь возмездия и неблагоприятных последствий. Но, как гласит популярная наклейка на бампере, «Это жизнь, а не экзамен. Если бы это был экзамен, вам бы сказали, куда идти и что делать». Наша тревога подсказывает нам, что это ужасно верно.

Так называемые христианские экзистенциалисты, такие как Серен Кьеркегор и Пауль Тиллих, в качестве своего ответа на экзистенциальную тревогу избрали веру(вариант традиционной религии). Общим как для христианского экзистенциалиста , так и для приверженца светского, «мирского» решения проблемы тревоги является совершение выбора, «скачок веры», в пользу непоколебимой приверженности — труду, догматам веры, людям и личностям, чему-то большему, выходящему за пределы, к Богу, к национальным или общественным задачам. Оба способа справиться с тревогой требуют решимости признать, что, хотя все окружающее — тайна, все-таки мы продвинулись вперед, согласившись, что нам удалось разгадать одну из загадок. Что мне делать дальше? Что я должен делать? Что произойдет? Мы не знаем; мы ни в чем не можем быть уверены. Но мы можем действовать — без гарантии успеха — и делать конкретным то, что раньше было абстрактным. Это движение вперед, в неопределенное, через придание ему определенности с помощью нашего выбора — наша судьба и наш единственный путь. Отказ от выбора — это отказ жить. Чем больше мы берем на себя обязательств, тем больше остается позади неразрешенных и презренных черт нашей личности, ведь взять на себя обязательства, сделать выбор — значит позволить расти одним сторонам нашего «я» за счет других. Наряду с этой приверженностью, подкрепленной решимостью и выбором, существует готовность жить с последствиями нашего решения, с верой, что, когда наступит решающий момент, мы найдем свой дальнейший путь.

По иронии судьбы, версия экзистенциализма Сартра, человека, столь много и плодотворно писавшего о марксизме, была отвергнута как буржуазная или либертарианская за поверхностное отстаивание идеи первостепенности и доступности выбора для всех, независимо от социально- экономического класса, пола или расы. А как же история человечества, ее случайности, те действия и выбор, которые предшествовали нашим и построили мир определенным образом, так что лишь некоторые варианты выбора видимы или осуществимы для некоторых из нас? Как быть с привилегиями выбора и возможностей, которые он предоставляет немногим избранным, занимающим выгодное положение, и всеми прочими, которые вынуждены тревожно размышлять над ограниченностью выбора? Философское понимание Сартром человеческой свободы представлялось тогда чрезмерно наивным и оптимистичным взглядом на человеческие возможности, учитывая историю и политико-экономическое устройство мира. Эту критику Сартр признал, неоднократно пересматривая свои первоначальные утверждения и отмечая, что наш выбор, как и выбор тех, кто предшествовал нам, формирует мир для тех, кто придет после. Тем не менее в его работах содержатся важные прозрения о конструктивных аспектах наших решений и выбора и о центральной роли индивидуальной ответственности в проживании нашей жизни, в любых планах по переустройству или спасению самих себя.

Изучая мысли экзистенциалистов о тревоге, мы обнаруживаем значительные сходства и расхождения. Несмотря на опасения, которые высказаны выше и к которым мы еще вернемся, что экзистенциалистская мысль преувеличивает выбор и свободу изолированных индивидов, рассматривая социальные существа как атомы, мы находим точные, проницательные суждения о роли, которую играют социальные структуры, институты и порядки в порождении и поддержании наших специфических форм тревоги. Самая острая критика такого рода принадлежит философу, считающемуся теоретическим предшественником экзистенциализма XX векаи современной критической теории, чьи труды на протяжении долгого времени приводили в ярость и восторг поколения читателей, — Фридриху Ницше.