Джулиан Барнс — настоящий столп современной литературы, видный постмодернист, автор книг «Предчувствие конца», «История мира в 10½ главах», «Метроленд», «Любовь и так далее». И вот в свет выходит книга, которая обещает стать последней в его карьере.

«Исход(ы)» — гибрид романа, эссе и автофикшна, в котором Барнс (ему как раз исполнилось 80 лет) от первого лица подводит итоги своей жизни — не драматично, а с присущей ему иронией. Это история о хрупкости памяти, риске все потерять и мужестве отпустить, о любви и утрате, о литературе как способе навести порядок в жизненном хаосе, правдивая, пусть и не стопроцентно автобиографичная. Писатель сплетает личные наблюдения, нейрофизиологию и философию — получается нелегкий, тягучий коктейль, который точно даст пищу для размышлений.

Редактор книги Александр Гузман — о том, почему Джулиан Барнс — знаковый писатель нашего времени, и почему его книги непременно заслуживают внимания:

«Потому что кому еще, кроме будущего столпа, пришло бы в голову в компании таких же студентов-отморозков поехать в 1965 году на микроавтобусе из Оксфорда в СССР и проехать через всю страну (а сперва — через всю Европу). Потому что кто еще мог бы дать одному из своих романов эпиграф: "Врет, как очевидец (русская поговорка)" — недаром российская пресса стала числить Барнса в лауреатах Букеровской премии еще с 1990-х годов, хотя реально получил он ее уже в 2011-м. Потому что кто еще умеет настолько непринужденно смягчить неизбежную трагическую ноту неповторимой иронией и самоиронией».

Итак, в заключение: я уйду — буквально — в никуда (и ты, к сожалению, тоже, друг мой, но оставайся тут как можно дольше, хотя бы ради меня). Понятно, что в скором времени я буду существовать только в виде полки с книгами и подборки Биографических Эпизодов. А жизнь, вопреки обещаниям религии, — это не трагедия со счастливым концом; это скорее фарс с трагическим концом или в лучшем случае легкая комедия с печальным финалом. Или, по старинному выражению, это «комедия для тех, кто мыслит, и трагедия для тех, кто чувствует». Моя первая любовь, рассуждая о своей скорой смерти, как-то сказала мне: «Обидно будет не узнать, что на самом деле произойдет». Надеюсь, будущее не станет для вас таким скверным, каким оно кажется на первый взгляд... но, возможно, оно только представляется мне хронически мрачным — такова тактика моего подсознания, призванная свести к минимуму ужас от грядущей смерти.

Пятнадцать лет назад, когда я писал книгу о смерти, меня все еще мучили ночные кошмары, приносившие зримое ощущение вечного небытия, — иногда я с криком бросался из спальни на лестничную площадку, не успев сообразить, где нахожусь и насколько абсолютным предстает мое не-будущее. Хотя я до сих пор ежедневно думаю о смерти, столь яркая актуализация сейчас находится в стадии ремиссии. «Стало быть, мистер Барнс, вы бунтуете против угасания света?» Нет, не особенно. Я чувствую, что стал немного терпимее и реагирую чуть более философски.

Не потому ли, что я наконец-то достиг состояния готовности? «Надо лишь всегда быть наготове», как говорит Эдгар в пьесе «Король Лир», которую я впервые прочел в школе более шестидесяти лет назад, когда при взгляде на окружающий мир понятие «готовности» казалось неправдоподобным. Мои родители, бабушки, дедушки и их знакомые ни в коем случае не были «наготове», они просто выглядели престарелыми: одни — всего лишь немолодыми, другие — дряхлыми стариками; но никто из них не выглядел «готовым» — в худшем случае только увядшим. «Человек / не властен в часе своего ухода / И в сроке своего прихода в мир», — убеждает Эдгар в непосредственно предшествующих строках. Не то чтобы в целом мы «выдержали» свой приход сюда, учитывая, как мы при этом вопили. (Мысль: а что, если бы мы могли с помощью прицельно выполненного булавочного укола в мозг вызвать АЗЕСМ нашего прохождения по родовому каналу и попадания в латексные руки акушерки? Я читал о терапии ребефинга, но всегда сомневался, что она дает конкретные результаты. Не хочу сказать, что испытуемые притворялись, но их отчеты выглядят скорее актом воображения, нежели реальным восстановлением памяти. Если бы опыт пришел как АЗЕСМ, мы, вероятно, считали бы его более убедительным. Хотя сам я не уверен, что жажду встретиться с матерью именно при таких обстоятельствах. Я бы предпочел увидеть ее солнечным днем за приготовлением сэндвичей.)

Не думаю, что наступление готовности обеспечивает мне философский настрой; скорее, наоборот, оно сулит признание упадка. Части моего тела постепенно выходили из строя на протяжении десятилетий. («Едва приходим в этот мир, — сказано у Флобера [да-да, знаю, Райан и Ванесса, я уже это цитировал, причем неоднократно], — мы сразу начинаем разваливаться».) Когда мне было под тридцать, пришлось надеть очки; под пятьдесят — подкралась болезнь Меньера с частичной потерей слуха и перспективой приобретения слухового аппарата; десятилетие спустя какой-то вирус почти полностью лишил меня обоняния (хорошо еще, что не вкуса); затем в возрасте слегка за семьдесят грянул рак крови. Эта последняя напасть сопровождается любопытным побочным эффектом. Как я уже говорил, миелопролиферативное новообразование, если только оно не мутирует, не намерено меня убивать. Но и я не могу его убить: химиотерапия — это всего лишь защита, которая не подпускает болезнь слишком близко. Так что мы с моей онкологией вскоре двинемся рука об руку в сторону смерти.

Да, «победа» будет за мной: собственной смертью я поборю свой рак! Со счетом 1 : 0 в пользу Барнса! Впрочем, при написании этих строк (когда мой разум вновь тяготеет к более мрачному сценарию) я держу в уме, что один рак не исключает появления другого. В организме у моего знакомого нынче живут четыре таких гаденыша. Так что результат, скорее всего, сведется не к бессмысленной победе, а к разгромному поражению. И я, пожалуй, рад, что умру, видимо, прежде, чем наука получит полноценный доступ к внутренней кухне мозга (хотя было бы неплохо испытать каскад АЗЕСМов). «Если человекам невмочь, когда жизнь реальна сверх меры», они, подозреваю, не вынесут и чрезмерных знаний о себе. Наверное, мы сможем жить благополучно — то есть «счастливо» — лишь при условии сознательного или бессознательного ограничения своих знаний и своей реальности. Избыток того и другого способен лишить нас рассудка. Понимая это, мы с деликатным ужасом затворяем перед собой двери.

Оставаясь агностиком/атеистом, я, естественно, не вижу в смерти особых плюсов. А вижу лишь незначительные утешения. Удачу моего бытия (в основном мирного, с гораздо большими свободами, чем у предыдущих поколений) и удачу моей жизни (свободной от бедности, необремененной религией, в основном счастливой, всегда интересной — по крайней мере для меня — и, во второй ее половине, профессионально успешной). Есть и другой, негативный вид утешения, гораздо более мрачный, в том, чего я могу избежать: мир горит, а власть имущие безучастно отводят взгляды; высока вероятность ядерной зимы, как случайной, так и злонамеренной, потенциального разрушения демократии — все еще не самой худшей из всех опробованных нами форм правления, и неумолимого поражения альтруизма в угоду корыстным интересам.

Будущее выглядит апокалиптическим, хотя весьма вероятно, что это лишь заблуждение того, кто ожидает — если уже не находится в вагоне — убаюкивающего поезда Мериме направлением к краю пропасти. Хм: «край пропасти» — это, пожалуй, чересчур мелодраматичный образ смерти. Конечная остановка поезда станет, как выразился Жорж Брассенс, всего лишь la fosse commune du temps — братской могилой времени, его безымянной свалкой.

«Буду по тебе скучать» — понимай как хочешь. Каждое слово в этой фразе ослаблено и подорвано смертью: это «буду» становится — или станет — бессмысленным. И теперь, в конце пути, у меня нет ни громких заявлений, ни эффектных последних слов. (Хотя недавно мне попался неплохой пример: предсмертное обращение первого лорда Гримторпа к супруге: «У нас закончился джем».) Вместо этого разрешите мне поблагодарить вас за ваше стойкое присутствие — незримое, но близкое, прямо как мой рак. Когда меня спрашивают, какими видятся мне наши с вами отношения, я отвечаю, что не принадлежу к числу писателей-моралистов. Я не диктую вам, что думать и как жить. Я не вещаю ex cathedra [C амвона (лат.)]: писателю не пристало обращаться к читательской аудитории с позиций истины в конечной инстанции. Мне близок другой образ: встреча писателя с читателем в уличном кафе какого-то безвестного города в безвестной стране. Погожий день; перед нами прохладительный напиток. Бок о бок мы наблюдаем разнообразные и многочисленные проявления жизни, что развертывается прямо у нас перед глазами. Смотрим и размышляем. Время от времени я шепчу что-нибудь такое: «Как по-вашему: вот те двое — муж и жена или любовники?»; «Только взгляните на этих жертв моды: они так рады оставаться такими, как есть, что это почти трогательно»; «Куда торопится тот священник?»; «Как понимать этот поцелуй?»; «Престарелая пара, которая держится за руки, — это никогда не оставляет меня равнодушным»; «Как вы считаете, он бродяга или художник?»; «Что там такое: перебранка или просто милые тешатся — немного по-чеховски?»; «Смотрите-ка: джек-рассел — хорошая примета»; «В воздухе даже не пахнет дождем, правда?»; «Вы считаете, Бог есть?.. знаете ведь, что нет»; «С чего это они уставились на нас?». 

Обыденные, разговорные фразы, одна из которых способна (или ни одна не способна) перерасти в сюжет. Краем глаза вижу, что вы не оставляете мои реплики без внимания. Но ваши ответы улавливаю редко: к сожалению, вы сидите у меня под глухим ухом. Тем не менее надеюсь, что все эти годы наше общение было вам в радость. Безусловно, ваше присутствие меня вдохновляло — в самом деле, без вас я бы остался никем. Поэтому я лишь мимолетно коснусь рукой вашего локтя — нет-нет, не отводите взгляд — и тут же ускользну. Нет, не отводите взгляд.