«Нишевость — это не тренд, а реакция на перенасыщенность рынка»: интервью с галеристкой Анастасией Постригай

Нишевость сегодня отдельный тренд, и поиск забытых имен в некотором роде в него вписывается. В целом на какие тренды ориентируются галереи? На Cosmoscow, к примеру, мы видели достаточно много интерьерного искусства.

Нишевость — это не столько тренд, сколько реакция на перенасыщенность рынка. Когда столько всего звучит громко и масштабно, появляется потребность в более «тихих» историях. Наступает время знакомства с именами и историями, которые выпали из общего нарратива. Возвращение забытых художников вписывается именно в этот запрос.

Заметно, что покупателям сейчас важна эстетика пространств, в которых они находятся. В ответ на этот запрос Cosmoscow предлагает много интерьерного искусства. Параллельно усиливается интерес к искусству, за которым стоят исторический контекст и исследование. Чувствуется, что коллекционеры устали от «воздуха», им хочется находить в произведениях точки опоры. 

Еще очевиден тренд на мультидисциплинарность. Когда художник работает одновременно в живописи, графике, кино — это само по себе ценно. Комиссаренко здесь абсолютно в тренде, хотя его жизненный путь закончился за десятилетия до того, как подобное искусство стало модным.

Зачем в эпоху, когда все гонятся за созданием всего эксклюзивного и нового, возвращать память к забытым именам?

Все просто: новое — хорошо забытое старое. В искусстве это работает еще и потому, что маховик истории работает жестко. Под отсев попадают и слабые художники, и очень важные величины. Просто рядом с ними в нужный момент не оказывается человека, который возьмется продвигать их наследие. А иногда так складывается, что что зрелость художника приходится на то время, когда он может реализоваться только в андеграунде. 

Зенон Комиссаренко — именно такой случай. Когда он был зрелым мастером, уже прошло время авангарда, легальные возможности для творчества сузились. И он ушел в подполье. Потом пришло поколение шестидесятников, для которого Комиссаренко стал наставником. Но он уже был пожилым человеком, нищим, без семьи. Некому было заниматься сохранением его наследия. Он просто исчез из поля зрения.

Я вижу свою задачу в том, чтобы восстановить справедливость. Это и есть настоящая работа с историей искусства.

Многие сегодня заигрывают с абсурдностью, и есть ощущение, что это нравится современному зрителю. Найдется ли место для абсурдного искусства в именах, представляемых в вашей галерее?

В работах Комиссаренко абсурда в прямом смысле нет. Его абстракция не игривая и не деконструктивная. Это искусство с очень серьезной внутренней задачей: отразить звучание космоса, передать музыкальный ритм мироздания. Это скорее медитация, чем провокация.

Среди тех, чьи имена мы будем возрождать в будущем, наверняка окажутся художники, которые прибегают к иронии и абсурду. Советский неофициальный контекст очень богат на такое. Но каждое имя — отдельная история, и мы идем от работы, а не от тренда.

Почему вы начинаете с Зенона Комиссаренко?

Комиссаренко не первый художник, которого мы открываем заново. Эта работа началась с Владислава Зубарева — ученика Белютина и основателя студии «Темпоральная реальность». Я делала его персональную выставку, показывала работы на ярмарках. Результаты налицо: имя Зубарева стало широко известным в профессиональном сообществе, а цены на его работы существенно выросли. Комиссаренко — второй художник в этой программе.

Эта история не была результатом стратегического решения. Я купила абстрактную графическую работу, не зная, кто автор. Просто почувствовала высокий уровень. Когда начала разбираться поняла, что нашла бриллиант. Зенон Комиссаренко — художник, о котором знают единицы. При этом Жан-Клод Маркаде, ведущий французский специалист по русскому авангарду, называет его лучшим художником XX века.

Я начала задавать вопросы людям, связанным с историей советского искусства, и тут же стала получать восторженные отзывы. Эксперты говорили, что это прекрасный, незаслуженно забытый художник. Оказалось, например, что у искусствоведа и эксперта Третьяковской галереи Валерия Силаева тоже есть Комиссаренко в коллекции.

Вся эта ситуация стала сигналом: нужна выставка. Несправедливость надо исправлять.

Комиссаренко учился у Малевича, Татлина и Кузнецова, стоял у истоков экспериментальных мастерских мультипликации в СССР, у него были плакатные фильмы. Что из этого мы увидим? «Межпланетную революцию» или «Китай в огне»?

Комиссаренко в профессиональных кругах действительно считают пионером мультипликации. «Межпланетная революция» — один из первых советских анимационных фильмов, затем появились «Китай в огне» и «1905–1925 годы». Малевич в 1928 году в одном из писем упоминает ученика именно как мультипликатора. 

Однако на выставке «Звучание космоса» мы показываем прежде всего позднее абстрактное творчество — акварели, монотипии, коллажи 1960–70-х годов. Это период, когда Комиссаренко вернулся к станковому искусству и сосредоточился на главных темах: музыке и космосе. Но его опыт в анимации обязательно будет отражен в биографии, поскольку это важно для понимания масштаба личности.

Время от времени искусство обвиняют в том, что оно беззубое. Как вы считаете, абстракция может быть зубастой? К мультипликации вопросов нет.

Абстракция Комиссаренко сама по себе была актом сопротивления. В ней не было декоративности, медитативности или эскапизма. Делать неофициальное абстрактное искусство в СССР в 1960–70-е — это уже политическая позиция, даже без лозунга или понятной фигуры на холсте. Тем более, что Зенон Комиссаренко нелегально переправлял неофициальное искусство за границу, организовывал первые выставки русского авангарда во Франции. 

Зубастость бывает разной. Есть прямая речь — плакат, провокация, манифест. А есть молчаливое упрямство человека, который десятилетиями идет своим путем, не прогибаясь. Комиссаренко — как раз второй случай. И это гораздо более зубастое искусство, чем кажется на первый взгляд.

В современном искусстве смыслы и концепты — это база. А какая база была у Комиссаренко?

Его база — космизм и музыкальность как философская позиция. Он работал с вечными темами: звучание мироздания, ритм вселенной, пространство за пределами видимого. К сожалению, не сохранилось прямой речи Комиссаренко — ни концепций, ни манифестов, ни записей. Нам остается разгадывать его только через работы. Но именно это делает его творчество интересным: смыслы зашиты в работы, их нужно разворачивать. Игорь Смекалов, главный научный сотрудник отдела графики XX века Третьяковской галереи и научный консультант нашей выставки, точно сформулировал: работы Комиссаренко кажутся однообразными ровно до того момента, пока не начинаешь видеть связи между сериями. После этого открывается совершенно другая глубина.

При кураторском отборе вы учитываете эти смыслы и базу или опираетесь на другие параметры? 

Мы учитываем смыслы, но ими не ограничиваемся. Для меня важно совпадение нескольких факторов: уникальность художественного языка, визуальная сила работы — то, что обеспечивает произведению характеристику «работает на стене», — и историческая значимость имени.

С Зеноном Комиссаренко все совпало. Я увидела работу раньше, чем узнала имя автора. Уже по визуалу было понятно, что это многослойное и ценное искусство. Это очень важно. Слабое искусство работает только с дополнительными разъяснениями и комментариями. Комиссаренко прекрасен без подписей. А когда к визуальной силе добавляется биография такого масштаба — это уже безупречный кураторский выбор.

Дополнительный критерий — актуальность для зрителя. Работы Комиссаренко выглядят современно. У меня есть вещь на ткани с яркими полосами — я забрала ее в личную коллекцию. Она могла бы висеть на любой выставке современного искусства сегодня, и никто бы не подумал, что это сделано в 1970-е.

Если бы Комиссаренко творил с использованием текста, как вы думаете, какой главный пойнт он бы вынес? Каким бы был его «художественный рилс»? 

Думаю, если бы у меня была возможность взять интервью у Комиссаренко, я могла услышать такую фразу: «Я рисую то, что нельзя услышать, и слышу то, что нельзя нарисовать». Это был бы разговор о космосе как внутреннем состоянии, об ощущении бесконечности, с которым мы живем. По духу это близко к тому, что делает Владимир Мартынов: музыка, в которой тишина равноценна звуку, где важно пространство между нотами.

Комиссаренко работал схожим образом: его интересовало то, что находится между формами. То, как цвета «дышат» рядом друг с другом. Если фантазировать о сегодняшних форматах, это была бы спокойная, но очень точная фраза, которую хочется сохранить себе в избранное. Из тех, что работают не сразу.

Анимированный графический рисунок — жанр, понятный не всем. Мы привыкли к другой мультипликации и к другому визуальному искусству. А что же было в том? Как смотреть на такое искусство обывателю? Дайте шпаргалку.

Первое: забудьте про современный темп. Ранняя советская анимация — это не развлечение, это живопись в движении. Каждый кадр — отдельная графическая работа.

Второе: смотрите на форму, не на сюжет. «Межпланетная революция» 1924 года — это супрематические фигуры в движении, как Малевич без рамки. Аниматоры экспериментировали с тем, что вообще можно делать с изображением.

Третье: помните контекст. Это 1924 год. Кино как медиум существует меньше тридцати лет. Анимация как жанр только рождается. Эти люди изобретали язык с нуля.

Четвертое: не ищите нарратив там, где его нет. Здесь важнее ритм, энергия, движение цвета и формы. Это ближе к музыкальному произведению, чем к истории с началом и концом.

Пятое: после просмотра обратите внимание на станковые работы Комиссаренко. Вы увидите, что это один и тот же человек с одной и той же внутренней задачей — просто в разных медиумах.

Задача куратора и галериста — подсветить зрителю (подготовленному или интересующемуся) имена из художественной массы, на которые стоит обратить внимание. Кого еще вы нам покажете?

Выставка Комиссаренко — часть большой работы по возвращению незаслуженно забытых имен. Первым стал Владислав Зубарев, и опыт с ним показал: когда за именем стоит настоящее искусство, рынок и аудитория это чувствуют. Мы целенаправленно работаем с пространством между авангардом и шестидесятниками, которое до сих пор плохо изучено и практически не представлено на рынке.

Следующие имена я пока не готова называть. Каждое открытие становится приключением, в котором нет заранее продуманной стратегии. Точно знаю, что это будут художники, у которых есть визуальная сила и масштаб личности, и они ждут восстановления исторической справедливости.